так что получился рукотворный лабиринт. Над главной трубой вился дым, пахло вареной капустой — типичным спутником полуголодной бедности. Впрочем, для важных гостей приготовили достойный обед. Печеночный паштет, запеченный на решетке в яйцах с петрушкой, шарики из бараньего легкого в тесте, печеные яблоки с яичной начинкой, опять же в тесте. Муку тратили крайне бережливо, так что кляр был скорее символический, однако на стол выставить не стыдно. Запивали кушанья «душепаркой», то есть версией сбитня из пива, меда и сушеной клюквы, с добавлением «жженого» вина (упаренного винного концентрата) и специй.
За столом собрались только самые доверенные лица. Обедали молча, исподтишка приглядываясь друг к другу. Елена и Раньян присоединились к собранию позже остальных — лекарка, решив не откладывать, сразу по возвращению соорудила бретеру лубок на правую руку из лыка, деревянных планок и бинта. Затем Елена так же проверила изувеченного товарища, оценив, как заживают страшные раны. В целом осталась довольна, могло быть и хуже.
Тяжелое обеденное молчание нарушил Кадфаль. Искупитель, опираясь на верную дубину, поднялся, сложил руки в знаке поклонения Пантократору и прочитал послеобеденную молитву:
— Чьим словом все сотворено? Кто создал пищу всевозможную дабы насытить голодных и жаждущих? Кто создал плоды на деревьях, травы и злаки земные, тако же и разнообразный скот, птицу и рыбу, чью плоть мы вкушаем?
— Всемогущий Господь наш, Пантократор, — остальные более-менее дружно склонили головы, повторяя вслед за пастырем. — Царь всего сущего, Единый в Шестидесяти Шести Атрибутах.
— Восславим же Его милость, коей ниспосланы яства нам в мире, где многие голодают, — продолжил Кадфаль. — Преисполнимся благодарности за веру, дарованную в утешение и надежду, когда многие живут в страхе и тревогах.
— Благодарим Его также за друзей в мире, где многие одиноки, — повторяли молящиеся. — За мир, когда многие страдают от раздоров и несправедливостей нечестивых и прежестоких.
Хозяйская прислуга быстро убрала со стола, даже переменили единственную скатерть. Витора проследила, чтобы в комнате никого лишнего не осталось и сама заняла позицию сторожа у двери, оберегая от подслушивающих.
— Поговорим, — сдержанно, безэмоционально вымолвил Артиго.
— Поговорим, — отозвался барон с точно таким же непроницаемым лицом.
С минуту оба дворянина сидели и молча взирали друг на друга через широкую столешницу, застеленную льном. У Молнара за плечом стоял Верманду, за Артиго возвышался, как осадная башня, Бьярн. Хотя рыцарь-грешник был куда шире и выше кастеляна, баронский дружинник ухитрялся выглядеть на его фоне вполне достойно и сурово.
— Судя по тому, что вы здесь, можно считать, в целом договор заключен? — сказал, как ни в чем не бывало, юнец.
— В целом да, — согласился Ауффарт. — Однако решение мое пока не окончательно. Имеются разные сложные вопросы. Их еще предстоит решить.
— Деньги, — Артиго произнес одно лишь слово, и Молнар, кажется, удивился такой быстрой прямоте.
— Да, — согласился барон. — Деньги. Начало и основа всего…
Они еще немного помолчали, но пауза была… можно сказать, наполнена смыслом. Высокие договаривающиеся стороны внимательно смотрели друг на друга, будто ведя немой диалог, понятный обоим и непостижимый для остальных.
— В порядке взаимной откровенности, — Ауффарт улыбнулся, показывая зубы. — Нет ведь никакого тайного хода из старой канализации?
Артиго покосился на Елену, словно дав негласное разрешение ответить.
— Нет, конечно, — сообщила женщина. — Были в свое время, но теперь все погребено под землей и битым кирпичом. Понадобится армия землекопов и недели на работу. Лазейка есть. Но совершенно в ином месте.
— Понятно. Так и думал. Но где она, вы не расскажете?
— Нет. Пока мы не подойдем к городским стенам с надлежащим войском.
— Которое я оплачу, — саркастически уточнил барон. — Снова.
— Именно так, — кивнула Елена. — Каждый вкладывается в общее дело по мере сил.
— Не пойдет, — сморщился Ауффарт. — Я хочу знать, что за калитка отворится в стенах Фейхана. Обмен и так неравноценный.
— Расскажу, когда войско окажется у тех самых стен, — непреклонно сказала женщина.
— Значит, это что-то явное, у всех на виду, — остро, внимательно глянул на Хелинду барон.
— Да, — не стала отпираться она. — И в свое время я чуть было не указала горожанам на уязвимость. Случайность помешала. Не иначе, Пантократор уберег.
— Ясно…
— Насколько я понимаю, — все так же деловито и сухо, как настоящий бухгалтер, сказал Артиго. — Вы много повоевали за свою жизнь. И, соответственно, искушены в надлежащих вопросах.
— В какой-то мере, — склонил голову, соглашаясь, барон. — В какой-то мере.
— Тогда скажите, что, по-вашему, нам необходимо. Точнее… — Артиго помедлил, поджав губы. — Сколько.
Барон помолчал. Затем чуть откинул голову назад, устремил взгляд в потолок и заговорил — быстро, четко и размеренно, как человек, давно размышлявший над некой проблемой и держащий в уме все необходимые расчеты.
— Фейхан, вывернувшись наизнанку, может выставить около полутысячи людей с оружием. Десятую часть населения. Из них примерно две сотни это цеховое ополчение, по-настоящему годные бойцы. Прочие так, скорее, на подхвате. Еще с полсотни или сотню город сможет нанять, когда разнесется весть о нас. Если принимаем на веру, что удастся как-то проникнуть внутрь и обойтись без штурма… Надо полтысячи воинов со своей стороны. Хороших. Потому что мало прорваться за стену, предстоит еще разбить защитников на улицах и захватить город целиком.
Барон посмотрел на собеседников. Все молча слушали. Елена покосилась на Бьярна, искупитель едва заметно кивнул в подтверждение правильности сказанного.
— Сложим наши силы, будет полсотни. Остальных придется нанимать. Наемники берут оплату, самое меньшее, на месяц вперед, — продолжил Ауффарт, убедившись, что нет возражений. — Четыре, четыре с половиной сотни, это пехота и лучники. Они возьмут пол-мерка в месяц. Полсотни — командиры и прочие важные люди. Этим по три четверти золотого. Командир обычно стоит как рыцарь, два или три золотых. Еще человек тридцать-пятьдесят обозных и другой прислуги. По четверти золотого каждому.
Бьярн вновь качнул головой, подтверждая бухгалтерию. Елена плохо считала в уме, но примерный порядок уже становился более-менее ясен, и женщина почувствовала легкий приступ дурноты. Понятно было изначально, что воевать — очень дорого, но чтобы настолько… Никогда еще затея вернуться и вломить поганому Свинограду не казалась такой дурацкой и бессмысленной.
— Сам по себе обоз тоже будет стоить денег, — барон продолжал разворачивать безжалостную арифметику. — И провиант. Обычно в походе на солдата в день приходится котелок ржи, еще полкотелка гороха, бобов и крупы. Сало, солонина, щепоть соли. Сыры, ячменное пиво. Масло… бутылок двадцать на орду, не меньше. Горчица, вино для больных и на праздничные дни. На каждую лошадь в день четверть пуда овса и полпуда хорошего сена. Сейчас «голова» продается дешевле…
Елена сперва не поняла, что барон имеет в виду, затем сообразила: наверное «pennaeth», дословно
