часов, считаемых до восхода солнца…
— Ты… хотела… знать… — с неподдельным страданием выдохнул он, мучаясь от столкновения взаимоисключающих желаний.
— Не хочу.
Елена глубоко вдохнула запах его волос, запах чистого тела, свежего пота, мыла и несильных духов.
— Не хочу, — повторила она, обжигая горячим дыханием то место, где шея переходила в спину через хорошо развитые трапециевидные мышцы. Под припухшими губами женщины оказалась ровная нить еще одного шрама. Рубящий удар сверху вниз, точный и все-таки недостаточно сильный. Изгоняя непрошенные мысли хирурга, Елена вновь чуть прикусила кожу и тут же сменила зубы поцелуем.
— Прошлого уже нет, оно мертво, — выдохнула Елена, оторвавшись от спины любовника. Пальцы разжались, выпуская заколку, Раньян машинально поймал граненый стилет, не дав ему коснуться пола. Коротким, почти незаметным движением пальцев отправил изящное оружие в полет, заколка со щелчком воткнулась в спинку резного стула.
— Будущего еще нет, его мы создадим сами, — прошептала Елена. — А в настоящем…
Она не закончила, но Раньян и так понял. Губы его шевельнулись в немых словах: «есть лишь мы…»
Только мы…
— А что было в том письме? — вспомнила Хель. — Которое ты отдал нотариусу.
— В самом деле! — едва ли не воскликнул Раньян. Одним движением он буквально слетел с кровати, шагнул в разбросанной одежде и начал торопливо искать.
— Слава Богу, — выдохнул он, обнаружив искомое.
Елена откинулась на подушку, с живым любопытством глядя на происходящее. Раньян бросил сложенный лист в камин, и неизвестный документ вспыхнул на мгновения очень ярким светом, пока не сгорел целиком. Бретер еще поворошил угли витой кочергой, будто даже невесомый пепел хранил опасную тайну.
Елена молча приподняла бровь.
— Это принадлежало дню вчерашнему, — коротко пояснил Раньян. — Но лишнее в «завтра».
— Что ж… — женщина поистине королевским жестом вытянула руку, словно для поцелуя, и в этом движении было совершенно все, от игры мышц под розоватой кожей до исчезающе слабых бликов огня на гладких ногтях.
— Мне холодно. Согрей меня.
Раньян решил, что согревание лучше начать с поцелуя кончиков пальцев. И, надо сказать, не ошибся, оправдывая ожидания подруги самым верным образом.
— Конверт, — очень тихо, так, что слышать мог ли противник, сказал бретер. — Он важен для тебя. Не забудь о нем, если победишь.
— Он так ценен?.. — саркастически, однако и с ноткой живого интереса произнес блондин.
— Да, — с предельной серьезностью вымолвил бретер. — В нем содержится величайшая награда. Возможность оказать услугу лично императору и его ближайшим советникам. Причем услугу такого рода, что больше не окажет никто и никак. А это, как известно, стоит дороже любых денег.
— Сколько чудес на одном листе, саркастически отметил Порфирус, но в глазах его теплился живой интерес. — И что же там?
Бретер улыбнулся и, склонившись к собеседнику, произнес лишь для его ушей:
— Мое признание в том, что Артиго Готдуа — незаконнорожденный.
У Порфируса отвисла челюсть, и глаза расширились до совершенно круглого состояния, впрочем, сектант взял себя в руки почти мгновенно.
— Да-да, — удовлетворенно кивнул Раньян, убедившись, что полностью завладел вниманием Ильдефингена. — То, чего так желала твоя… нанимательница.
Биэль Вартенслебен. Я тогда узнал ее с первого взгляда. Ведь она, в самом деле, была подругой матери Артиго. Можно сказать «лучшей», но правильнее «единственной». Особам такого полета сложно заводить верных друзей. Впрочем, кому я это говорю, верно?
Бретер улыбнулся, будто вспомнив что-то хорошее. Улыбка получилась легкой, едва уловимой и слегка грустной. Воспоминание явно было приятным, однако в нем содержались и горечь, и печаль. А может быть всего лишь понимание, что все проходит… Однако момент добродушной ностальгии оказался недолгим.
— Увы, я не мог заверить признание у нотариуса, — продолжил Раньян, посерьезнев. — Однако в Мильвессе, должно быть, найдутся письма и другие бумаги, писаные моей рукой. Поручительства, оплаты долгов и прочее. Тождество установить будет несложно. Я подробно описал все, что было тогда. При каких обстоятельствах появился на свет юный Артиго. Много лет прошло и все же свидетели должны остаться. В общем, с такими доказательствами оспаривать его права на трон будет гораздо легче.
— Незаконнорожденный, — так же тихо повторил Ильдефинген. — Не понимаю, в чем смысл. Ты отказался от любых наград, готов был умереть, лишь бы не раскрывать тайну. Тогда. Сейчас же сам преподносишь мне признание. Я то не против, но зачем?
Он прищурился, как человек, разгадавший головоломку и преисполнившийся высокомерного презрения к собеседнику.
— Плата за милосердие? — хмыкнул Порфирус, решив, что угадал ответ. — Ты мне собственноручное признание, я тебе легкий, не смертельный удар? Нет, так не годится.
Он улыбнулся еще шире и радостнее.
— Бой есть бой. И мы сразимся насмерть, — подытожил Ильдефинген. — Но благодарю за посмертный дар. Я использую его с толком.
— Ты не понял, — качнул головой Раньян. — Это не для тебя.
— Что?..
Я боюсь тебя, — совсем тихо вымолвил Раньян. — Действительно боюсь. Сила моя расточилась, дух надломлен. Я страшусь умереть. Я больше не бретер…
Ильдефинген нахмурился, скорчил гримасу. С одной стороны услышанное радовало его, растекаясь по сердцу как теплое масло. С другой, Порфирус не мог понять, куда гнет противник, почему Раньян, признав страх, по-прежнему так спокоен. И при чем здесь, во имя Круга, это чертово письмо⁈
— Однажды два умных человека сказали, что есть лишь одно лекарство от страха гибели, — поведал Раньян. — Это… ценность, что выше смерти. Нечто, ради чего ты готов пожертвовать всем без исключения. Благодаря тебе я измерил ценность своей жизни, своих страхов. И нашел то, что выше их.
Ильдефинген дураком не был и быстро сообразил, к чему клонит увечный бретер. Понял и почувствовал, как сердце дрогнуло, пропустив один удар в нескончаемом ритме. Внутренности захолодели, показались тяжелыми и склизкими, как зловонные пиявки. Порфирус считал, что не верит в Бога и бравировал этим среди посвященных, а также просто свидетелей, которые не могли повредить благородному человеку. Но в эти мгновения адепту Круга захотелось обратиться с просьбой к силе, которая больше и выше смертного. От бретера ощутимо веяло разверстой могилой, а то, что казалось бравадой и обычной выдержкой, в действительности было непоколебимым намерением убить противника любой ценой, пусть даже в оплату пойдет собственная жизнь.
— Ты понял, друг мой, — улыбнулся Раньян и шевельнул рукой так, будто хотел ободряюще хлопнуть врага по плечу. Однако передумал. — Вижу, ты понял.
— Друг?.. — машинально повторил Ильдефинген.
— Конечно. Ты послан мне самим Господом. Как лекарство от моих страхов. Ты друг, который говорит прямо в лицо едкую истину. Ты горькая микстура, которую надо выпить, чтобы окончательно умереть… или выздороветь. Да, я боюсь тебя. И знаю, что ныне ты сильнее меня. Но если
