пальцы, разрывая свою кожу и вытаскивая скользких насекомых, давя их. Якорь на его руке стёрся, обратился ошмётками.
Левый глаз африда тоже оказался выбит. Одна из «пуль» попала в него, но не прошла глубоко.
И всё же, ноги крепко несли Хиггинза, словно бешеного быка. Инстинкт выживания сильнее боли, сильнее разума. Он мчался, обливаясь кровью и не видя дороги. Мухи с трудом поспевали следом, а Ауры для разгона у Загрейна почти не осталось. Ощутив навалившуюся слабость, парень пошатнулся, ухватился за обломки стены. Ближайшие дома напоминали результат долгой и планомерной бомбёжки.
Зарычав, Загрейн попытался телепортироваться — и чуть не потерял сознание. Мир качнулся. Потемнел. Ноги подкосились. Загрейн повис на обломке стены, удерживаясь из последних сил. Если бы не капли Ауры, парень упал бы прямо на сухую землю.
«Нет. Ещё немного. Ещё…»
Хиггинз окончательно скрылся в лабиринте улиц Худроса. И пусть несколько мух продолжили преследование, максимум, на что их хватит — просто наблюдать.
Загрейн судорожно закашлялся. Едва не опустошив желудок, он с трудом заставил себя выпрямиться, чувствуя, как кружится голова. Ещё никогда он не доводил себя до такого состояния. Даже когда сражался с каннибалами в шахте. Ныне же его конечности дрожали, словно у новорождённого оленёнка.
Сплюнув мокроту, парень поморщился, ощупав сломанный Хиггинзом нос, и направился ко своим.
Возле склада словно бы взорвалась бомба. Земля изрыта — от ударов, от техник, от падающих тел. Два дома обвалились, превратившись в груды камня и пыли. Лежали трупы — шесть из восьми афридов и Кимул. Кровь везде — на стенах, на земле, чёрными лужами в расщелинах камня. Уже высыхающая на раскалённом солнце Миизара.
— Мы, блядь, это сделали, — прошептал он так тихо, что даже сам не услышал. — Мы… сделали…
Пыль оседала медленно, нехотя, придавая всему сюрреалистичный красноватый оттенок. Ветер, как на зло, не спешил разгонять вонь скотобойни. Лишь немногие мухи продолжали жужжать, ползая по мёртвым и прогрызая в их плоти маленькие каналы — медленно, словно и они тоже устали.
Победа? Вроде бы ситуацию можно было так назвать. Победа, да…
Но почему тогда ощущалось лишь приближение очень серьёзных проблем?
«Не сбегут, — механически отметил Загрейн, рассматривая ностойцев. — Юман отыщет их».
«Их» — не «нас». Загрейн знал, что может сбежать. Но станет ли? Хороший вопрос. Он ответит на него позже. А может никогда.
Он посмотрел на неподвижное тело Кимула, лежащего в подсыхающей луже крови. Даже земля не впитывала её, будто успела насытиться. Глаза ополченца были открытыми — смотрели в небо. Мухи ползали по его лицу, начиная грызть щёки. Мертвец уже не мог отогнать их. Загрейн тоже не спешил менять цель.
Зачем? Мясо есть мясо.
Форпон сидел, прислонившись к стене, сжимая окровавленный обрубок. Лицо восковое. Губы едва слышно шевелились в беззвучной молитве Наршгалу. Периодически он истерично хихикал. Сатор не двигался. Совсем. Только грудь едва поднималась — раз в пять секунд, не чаще. Дуфф хрипел. Каждый вдох сопровождался влажным бульканьем. Кровь пузырилась у него на губах. Нильтас, бледный, как полотно, баюкал сломанную руку. Он пытался засунуть кость обратно под кожу, но чуть не потерял сознание от боли. Леви, страдая от яда Колтора, чувствовал тошноту и поднимающееся по телу онемение. Он с трудом стоял на одной ноге, опираясь на чей-то меч. Протез валялся рядом — расщеплённый пополам. Ветеран смотрел на Загрейна мутным взглядом. Молчал. В глазах читался вопрос: «Это победа?»
Загрейн поморщился, ощущая раздражение. Ему хотелось гневно выругаться. Крикнуть на последних силах: «Я же предупреждал!» или «Это не наша война!»
Это было бы по-детски. Наивно. Может быть даже смешно. Поэтому он ничего не сказал. Ничего не высказал. Просто смотрел, думая, что делать дальше.
Даже алхимия не сможет поставить раненых на ноги. В смысле — быстро поставить.
Так правда ли они победили? Если всё отличие от проигравших только в том, что они, ностойцы, ПОКА ещё живы?
Пока ещё…
Ноги дрожали. Руки тоже. Всё тело будто горело. Загрейн знал это чувство. Сильное истощение. Нужен отдых. Нужно собраться с силами. Выдохнуть. Успокоить бешено бьющееся сердце. Но было ли на это время?
— Загрейн, — хрипло позвал Леви. Его знобило. Ветеран не знал, сколько ещё проживёт, оклемается или нет. — Что… что теперь?
«Я резко стал лидером⁈» — чуть не крикнул парень, но сдержал гнев.
Не то время, не то место, не тот человек.
Он снова посмотрел на остальных. На трупы. На руины. На кровь. На всё, что осталось от их «победы».
— Уходим, — сказал он мёртвым гнусавым голосом. — В трущобы. К Крылатой. Потому что ублюдки вернутся, но уже с Хранителем.
Он не стал продолжать. Не было смысла. Всё и так было понятно.
— А вещи? — поднял голову Нильтас. — Ещё не всё забрали. И Чёрный Нектар. Я видел несколько ящиков…
Загрейн открыл рот, ощущая, как ярость подталкивает его изнутри. Закрыл. С трудом проглотил готовые вырваться слова. Закашлялся. Сплюнул. Мгновение с удивлением пялился на кровь в собственной слюне.
— Можешь забрать их, — тихо произнёс он. — Приступай, Нильтас. А мы… Леви, — посмотрел он на ветерана, — помоги проверить Сатора и Дуффа. Им, кажется, досталось сильнее всех.
Мос-Лир дёрнулся, с раздражением покосился на Нильтаса, а потом кивнул, нелепо прыгая на одной ноге, опираясь при этом на меч. Он надеялся лишь на то, что не упадёт. Молил Наршгала дать ему ещё немного времени. Час. Этого хватит. Хотя бы ещё один час.
— Дуфф, упрямая ты скотина, — бормотал Леви, подхватывая старосту под мышки. — Сколько раз говорил: хватит полагаться на грубую силу. Возраст уже не тот. Вот и сейчас…
Староста приоткрыл глаза. Хрипло выдохнул что-то похожее на смех. Закашлялся, пуская кровь изо рта.
— Ты… тоже… старый… калека…
— Но я хотя бы умный калека, — огрызнулся Мос-Лир, но в глазах блеснуло что-то влажное. — Давай, держись. Ещё рано тебе на тот свет. Там скучно.
Глава 30
Последствия
«Многие дети питают любовь к местам, в которых никогда не были. Обычно этот ребяческий восторг разрушается по мере медленного продвижения через грязь тусклого и полного соблазнов отрочества к пустой, плоской и выжженной равнине взрослых лет. Вечно маячащие на горизонте перспективы постепенно лишаются всякого очарования. Ну ладно, ладно, иногда дары любопытства, восторженности и страсти к приключениям переживают обыденный путь человека; такие личности становятся художниками, учёными, изобретателями и прочими криминальными типами, мешающими нам наслаждаться радостями общественного существования и благами мирной жизни. Но не будем больше о них, ведь все эти извращения и всплески ничего
