они казались чем-то большим — знамением.
Разноцветные ленты — зелёные, синие, фиолетовые, красные — плясали в вышине, переливаясь и мерцая. Они то сжимались в спирали, то растягивались в длинные полотнища, то вдруг рассыпались тысячами искр, чтобы снова собраться в новом танце.
Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то закрестился — по-ингрийски, ударяя себя в грудь.
— Лирна гневается… или предупреждает, — прошептала жрица в зелёном, и голос её дрожал. — Воды станут неспокойны.
— Вельгар указывает путь. — Жрец в дорожном плаще уже не улыбался. Он смотрел в небо с благоговением и страхом. — Но путь этот будет опасен. Видите, как переливаются цвета? К удаче или к потере?
Серафима спрыгнула с ящика и подошла к Лексу.
— Это не просто сияние, — сказала она тихо. — Это эфирный выброс. Где-то там, в горах, открылся портал? Или проснулся Архитектор?
— Я не знаю, — ответил Лекс, не отрывая взгляда от неба. — Но чувствую это. Что-то меняется.
— Что-то уже изменилось, — поправила она. — Ты здесь. И они, — она кивнула на толпу, — готовы идти за тобой.
Лекс промолчал.
А в толпе, в самой гуще, отирался человек в сером балахоне, надвинутом на лицо. Он не смотрел на небо — он смотрел на Лекса. И губы его шевелились, шепча на ухо то одному, то другому зеваке:
— Это не знамение… это демон… Лекс призвал огни… он продался Нергал… видите, как пляшет пламя? Это Тёмная Госпожа пляшет…
Люди тревожно переглядывались. Кто-то отодвигался от говорившего. Кто-то, наоборот, подходил ближе, жадно ловя слова.
— Слышь, мужик, — толкнул его в плечо здоровенный грузчик. — Ты чего врёшь-то? Лекс наших спас, эльфов покрошил, а ты…
— Правду говорю, — прошипел серый балахон, и глаза его сверкнули из-под капюшона нехорошим, жёлтым светом. — Погляди на него. Разве человек может такое? Разве человек может магию глушить и големов взрывать? Это Нергал ему силу дала. За душу, за наши души!
Грузчик отшатнулся. Кто-то рядом истерично засмеялся.
— Да ну тебя, — махнул рукой грузчик и пошёл прочь, но семя сомнения уже упало в почву.
Клык, стоявший в тени арки и наблюдавший за толпой привычным, цепким взглядом, заметил серый балахон сразу. Он видел, как тот шныряет, как шепчет, как люди после его слов начинают тревожно оглядываться. Клык кивнул одному из своих — тощему пареньку, который уже не раз выполнял такие поручения. Тот исчез в толпе, как нож в масле.
Через минуту Клык уже стоял рядом с Лексом.
— Командир, — сказал он вполголоса, перекрывая шум, — там шептун отирается. Мутный тип. Говорит, ты демон, призываешь огни. Мои ребята за ним присмотрят.
— Кто он? — спросил Лекс, не оборачиваясь.
— Похоже на работу жрецов Нергал. Они мастера сеять смуту. В Механосе их полно — под видом торговцев, нищих, кого угодно.
— Возьмите его, — сказал Лекс. — Только тихо. Не надо паники.
Клык кивнул и растворился в толпе.
А сияние над головой всё плясало, и люди смотрели на него с надеждой и страхом, и никто не знал, что оно значит на самом деле.
Вечер опустился на Механос быстро, как всегда в горах. Солнце ушло за пики, и город погрузился в сумерки, разгоняемые лишь светом редких фонарей да костров на площади. Народ не расходился — кто-то достал дудки и свирели, кто-то затянул песни. Пахло дымом, жареным мясом и дешёвым элем.
Лекс стоял на пороге часовни Бога-Механизма, не решаясь войти. Он никогда не был религиозен — ни на Земле, ни здесь. Все эти разговоры о богах, духах, предопределении казались ему попыткой объяснить непознанное, пока наука не доросла до нужного уровня. Но сегодня что-то толкнуло его сюда. Может быть, слова Серафимы. Может быть, тот странный холодок на затылке, который появлялся каждый раз, когда Вэл'Шан был близко.
Он толкнул дверь и вошёл.
Внутри было тихо. Часовня не походила на храмы, которые он видел в других местах. Ни пышных алтарей, ни золотых статуй. Только простые каменные стены, несколько скамей, и в центре — наковальня, на которой горел кристалл, излучая мягкий, тёплый свет. Свет этот не резал глаза, не давал теней — он словно обволакивал, успокаивал, проникал под кожу.
Серафима стояла на коленях перед наковальней, опустив голову. Губы её шевелились — она молилась.
Лекс замер у входа, не решаясь прервать. Но она, видимо, почувствовала его присутствие — подняла голову и обернулась.
— Заходи, — сказала она просто. — Я ждала тебя.
Он подошёл и сел на скамью рядом. Серафима осталась стоять на коленях, но повернулась к нему лицом. В свете кристалла её черты казались мягче, чем днём, почти неземными.
— Ты молилась, — сказал он. — Я слышал.
— Да. — Она не стала отрицать. — Я всегда молюсь, когда тяжело. И когда радостно. Бог-Механизм слышит.
Лекс хотел возразить, но промолчал. В конце концов, кто он такой, чтобы судить?
— Можно узнать, о чём? — спросил он вместо этого.
Серафима улыбнулась и начала говорить — негромко, нараспев:
«Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,
мы — осколки твоего замысла.
мы — кузнецы своей судьбы,
мы плавим руду и страх.
Благослови наш труд, наш тайный сход,
пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!»
Голос её звучал с такой силой, что, казалось, стены часовни задрожали. Лекс почувствовал, как мурашки побежали по спине.
— Красиво, — сказал он, когда она закончила. — Но я не понимаю одного. Зачем вам бог? Вы сами кузнецы своей судьбы — так и говорите. Зачем просить кого-то наверху?
Серафима посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты прав, Лекс. И неправ одновременно. Бог-Механизм не даёт нам готовых решений. Он даёт нам силу, чтобы мы сами их нашли. Огонь в горне, сталь в руде, веру в сердце. Всё остальное — наша работа.
— Звучит как оправдание.
— Может быть. — Она не обиделась. — Но людям нужна вера. Не в то, что кто-то придёт и спасёт их. А в то, что они сами могут стать лучше, сильнее, добрее. Бог-Механизм — это символ этого. Символ того, что даже из грязи можно выковать золото.
— Я не хочу быть символом, — сказал Лекс. — Это опасно. Сегодня они молятся на меня, а завтра — убьют, если я не оправдаю надежд.
— Это не я, — тихо ответила Серафима. — Это люди. Им нужна вера. Если не в богов, то в героя. Ты — герой. И если я не направлю эту веру в мирное русло, её направят другие. В русло ненависти. Помнишь, что ты говорил о Боге-Механизме? Что его убили, но осколки остались в каждом творце?
— Я просто инженер, —
