упрямо повторил Лекс.
— А я — жрица. И я вижу то, чего не видишь ты. — Она встала с колен и подошла к наковальне, положила руку на холодный металл. — Ты не просто чинишь механизмы. Ты даёшь людям надежду. Ты показываешь им, что они могут быть чем-то большим, чем рабы, чем мясо для кристаллов. Это — дар. И ты не имеешь права от него отказываться.
Лекс молчал. Он думал о Ромке, о том взрыве, о том, как его самоуверенность убила друга. И о том, что здесь, в этом мире, его самоуверенность убила уже двадцать три человека. Мог бы он сделать что-то иначе? Наверное. Но тогда, возможно, погибло бы больше.
— Я не герой, — сказал он наконец. — Я просто человек, который пытается выжить и чтобы выжили его друзья.
— Этого достаточно, — ответила Серафима. — Герои — это те, о ком слагают легенды. А легенды слагают о тех, кто был просто человеком, но поступил по-человечески.
Она помолчала, потом добавила:
— Ты видел сегодня сияние?
— Да.
— Это не просто северное сияние. Это эфирный выброс. Где-то там, в горах, происходит что-то важное. Может быть, просыпается ещё один Архитектор. Может быть, открывается портал. Я не знаю. Но знаю одно: это связано с тобой.
— С чего ты взяла?
— Ты светишься в эфире, Лекс. — Она посмотрела на него в упор, и в её глазах не было ни капли безумия. — Я не вижу этого сама, но наши пророки говорят. Ты — как маяк. И чем больше ты используешь свой дар, тем ярче горишь. Ты привлекаешь не только врагов, но и то, что спит глубоко под землёй.
Он вспомнил Вэл'Шана. Тот говорил то же самое. «Ты светишься, Лекс. Светишься всё ярче».
— И что мне делать? Перестать использовать дар?
— Нельзя перестать быть тем, кто ты есть. — Серафима покачала головой. — Можно только научиться контролировать свет. Направлять его. Не давать ему сжечь тебя и тех, кто рядом.
Она протянула руку и коснулась его лба. Пальцы у неё были холодные, но прикосновение почему-то успокаивало.
— Я буду молиться за тебя, — сказала она. — И за всех, кто с тобой. А ты делай своё дело. Чини механизмы, спасай людей, бей эльфов. А мы, жрецы, будем делать своё — хранить веру.
Лекс хотел возразить, но в этот момент дверь часовни скрипнула, и вошла Айрин. Она посмотрела на них, на наковальню, на светящийся кристалл, и ничего не сказала — просто подошла и села рядом с Лексом, взяв его за руку.
— Я тебя везде ищу, — сказала она тихо. — А ты тут, с жрицей.
— Со жрицей, — поправила Серафима с улыбкой. — Не богиней.
— Для своих — пророчица. — Айрин усмехнулась, но в усмешке не было злости. — Ладно, Лекс, там Клык поймал того шептуна. Хочет, чтобы ты посмотрел.
Лекс поднялся. Серафима кивнула ему на прощание.
— Помни, — сказала она. — Ты — не бог. Но ты — надежда. А надежда иногда важнее чуда.
Они вышли в ночь, и Лекс глубоко вдохнул холодный воздух, пытаясь прогнать странное оцепенение, которое навеяла на него часовня.
— О чём вы говорили? — спросила Айрин, когда они отошли подальше.
— О вере, — ответил он. — О том, что я теперь символ.
— А ты?
— А я не хочу быть символом.
— Знаю. — Она взяла его под руку. — Но иногда не мы выбираем свою роль. Она выбирает нас.
Лекс посмотрел на неё. В свете редких фонарей её лицо казалось загадочным, почти чужим.
— Ты тоже так думаешь?
— Я думаю, что ты — это ты. А всё остальное — приложится. — Она улыбнулась. — Пошли, посмотрим на этого шептуна. Интересно, кто его послал.
Клык держал пленного в подвале одного из заброшенных складов — там, где сталкеры обычно прятали краденое. Когда Лекс и Айрин вошли, в нос ударил запах сырости, плесени и ещё чего-то кислого, что Лекс уже научился определять — так пах страх.
Шептун сидел на полу, прикованный цепью к кольцу в стене. Балахон с него сняли, и теперь Лекс видел обычного человека — лет сорока, с невзрачным лицом, которое легко теряется в толпе. Таких называют «серыми мышками» — идеальные шпионы, потому что их никто не запоминает.
Но глаза… глаза у него были нечеловеческие. В полумраке подвала они светились слабым жёлтым светом, и в этом свете читалась не злоба, а что-то другое — глубокая, древняя усталость и… обречённость.
— Кто ты? — спросил Лекс, садясь напротив на перевёрнутый ящик.
Человек молчал, глядя в стену.
— Я могу сделать так, что ты заговоришь, — сказал Клык, поигрывая ножом. — У нас в гильдии умеют развязывать языки.
— Не надо, — остановил его Лекс. — Посмотри на него. Он уже мёртв.
Человек дёрнулся и перевёл взгляд на Лекса. В жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ты видишь? — прошептал он. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты видишь то, что не видят другие.
— Вижу. — Лекс кивнул. — Ты служишь Нергал. Тёмная Госпожа коснулась тебя.
— Не коснулась, — горько усмехнулся человек. — Сожрала. Я — пустая оболочка. Во мне нет ни души, ни надежды. Только её голос. И он велит мне сеять смуту.
— Зачем?
— Чтобы люди не объединялись. Чтобы боялись. Чтобы каждый подозревал каждого. — Человек говорил ровно, без эмоций, словно читал по писаному. — Единый народ — опасен. Разделённый — управляем.
— Это Вэл'Шан тебя послал?
При звуке этого имени человек вздрогнул и затряс головой.
— Нет. Выше. Гораздо выше. Там, в Стальном Шпиле, есть те, кто видит дальше одного мага. Они знают, что ты — угроза. Не сегодня, не завтра, но через год, через два. Они хотят убить тебя раньше, чем ты станешь опасен.
— И посылают таких, как ты?
— Такие, как я, — дешёвый расходный материал. — Человек усмехнулся. — Меня не жалко. Во мне уже ничего нет. Только голос.
Он замолчал, потом вдруг поднял голову и посмотрел прямо в глаза Лексу. Жёлтый свет в его зрачках разгорелся ярче.
— Но знай, Наследник. Ты тоже не вечен. Тьма уже здесь. Она идёт. И когда она придёт, даже твой свет погаснет.
Он дёрнулся, выгнулся дугой, и изо рта у него пошла чёрная, густая жидкость. Клык бросился к нему, но было поздно — человек обмяк, и жёлтый свет в его глазах погас навсегда.
— Яд, — констатировал Клык, переворачивая тело. — У них у всех так. При малейшей угрозе — капсула под языком. Чисто, без следов.
Лекс смотрел на мёртвое лицо. Обычное лицо обычного человека, которого тьма использовала и выбросила.
— Что будем делать? — спросила Айрин.
— Ничего, — ответил Лекс. — Похоронить по-человечески.
