силой, способной пробить крепостную стену. Каждое разлетелось на осколки. Как стеклянные, как хрупкие, как игрушечные. Обломки посыпались на поле.
Огненные шары, ледяные копья, каменные снаряды, воздушные лезвия Учеников ударили. Все. Одновременно. Десятки заклинаний разного калибра, разных стихий, разной мощности. Все разбились. Об ту же стену.
Невидимый щит. Сфера вокруг Хан-Крови. Идеальная, прозрачная, непробиваемая. Не Эфирная. Другая. Кровавая. Построенная не из Эфира, а из крови. Из тысяч жизней, впитанных, переваренных, превращённых в защиту. Абсолютную защиту.
Девять атак бесполезны. Девять магов истощены. Корвус на коленях. Нэсса пошатнулась, ухватилась за парапет. Борг сел, тяжело, как обрушившаяся стена. Ученики легли. Один за другим. Как свечи, которые задул ветер.
Тишина.
Хан-Кровь опустил руку. Ту, которую держал поднятой. Медленно. Как опускают занавес.
— Я предупреждал, — сказал он. Голос без злости. Без торжества. С усталостью, может быть. Со скукой.
Он поднял обе руки. Ладони к стене. Пальцы раскрыты.
И мир изменился.
Не тьма, как у женщины. Другое. Хуже. Давление. Чистое, физическое, невидимое давление обрушилось на стену, на людей, на всё. Как если бы воздух стал тяжёлым. Как если бы гравитация удвоилась. Утроилась. Удесятерилась.
Солдаты упали. Все. Одновременно. На колени, на локти, на лица. Как марионетки, у которых обрезали нити. Их тела прижало к камню парапета, к полу стены, к земле. Они пытались встать и не могли. Руки не поднимались. Ноги не слушались. Как под водой, на большой глубине: давление везде, со всех сторон, неумолимое.
Маги тоже. Корвус на коленях согнулся ниже, лицо к камню. Нэсса упала на бок, руки прижаты к груди, глаза закрыты, рот открыт, но крик не выходил: воздух не набирался в лёгкие. Борг лежал, плоско, как раздавленный, его огромное тело прижатое к полу силой, которую нельзя было сломать мышцами.
Давление. Кровавая гравитация. Заклинание, построенное не на стихии, а на жизненной силе тысяч убитых. Каждая жертва — слой давления. Тысяча жертв — тысяча слоёв. Тысяча тонн невидимого камня, лёгшего на плечи каждого живого существа на стене.
Эран стоял.
Стоял, потому что Арканум. Чистый Эфир в его каналах, в его теле, в его существе не поддавался. Давление давило. Он чувствовал тяжесть, как если бы на плечи положили мешок с песком. Колени дрожали. Спина гнулась. Но он стоял. Потому что чистый Эфир вне стихий. Потому что кровавая гравитация — стихийное заклинание, построенное на боли, на крови, на хаосе. И Арканум не подчинялся хаосу.
Десять процентов. Десять против тысячи жертв. Десять против мощности, которая могла раздавить стену, город, мир.
Но он стоял. Единственный на стене, кто стоял.
Хан-Кровь увидел его.
С высоты двадцати метров, с расстояния ста, увидел маленькую фигуру, стоящую на парапете среди лежащих. Стоящую, когда все лежали. Стоящую, когда его заклинание давило всех.
И его лицо изменилось. Эран не видел деталей, но чувствовал: фон Хан-Крови дрогнул. Впервые за весь бой дрогнул. Не от страха — от удивления. От узнавания.
— Арканист, — сказал Хан-Кровь. Голос изменился. Не спокойный, не скучающий. Заинтересованный. Голодный. — Арканист. Здесь. В этом городе. На этой стене.
Пауза.
— Сколько лет я искал. Сколько городов прошёл. Сколько магов перебрал, и ни одного Арканиста. И вот. Мальчик. На стене.
Он усмехнулся. Эран не видел усмешки. Чувствовал по фону: прошла через его Эфир.
— Мне нужен ты, — сказал Хан-Кровь. — Не город. Не золото. Не маги. Ты. Арканист. Чистый Эфир. Последний ингредиент. Последний ключ.
— К чему? — спросил Эран. Голос ровный. Не дрожащий, хотя тело дрожало от давления, от усталости, от десяти процентов, которые таяли каждую секунду, уходя на сопротивление гравитации.
— К бессмертию, — сказал Хан-Кровь. Просто. Как говорят «к обеду» или «к утру». — Кровь даёт силу. Но не вечность. Кровь кончается. Жертвы кончаются. Тело стареет, даже с кровью. Арканум — другое. Чистый Эфир — не стихия. Чистый Эфир — основа. Субстрат. Вечный. Если влить его в кровавую структуру, структура станет самоподдерживающейся. Бесконечной. Вечной. Как мир.
Безумие? Нет, расчёт. Холодный, математический расчёт безумца, который где-то, когда-то нашёл формулу. Формулу, в которой не хватало одного. Арканиста.
— Иди ко мне, — сказал Хан-Кровь. — Добровольно. И город будет жить. Все будут жить. Я уйду. С тобой. Только с тобой.
Эран стоял на стене. Десять процентов. Давление на плечах. Люди вокруг него лежали, раздавленные, задыхающиеся. Корвус на коленях, лицо серое, руки прижаты к камню. Мэрт на боку, шлем слетел, седые волосы в крови. Солдаты пластом. Лучники пластом.
Город за спиной. Двадцать тысяч человек. Рэт где-то внизу, со своими крысами. Лира у ворот, с ранеными. Тикс на крыше. Мышь в канализации. Дэн на складе.
Мать в Тальме. Отец в Тальме. Кайл в Тальме. Дорн где-то. Может, мёртвый. Может, живой.
«Иди ко мне».
Эран посмотрел на Хан-Кровь. На фигуру в воздухе, на фоне закатного неба: тёмный силуэт, длинные волосы, раскинутые руки. Как распятие. Как бог. Как тот, кем он хотел стать.
«Если я пойду, город выживет. Двадцать тысяч выживут. Рэт. Лира. Мышь. Все».
«Если не пойду, он войдёт. И все умрут. Все двадцать тысяч. И Рэт. И Лира. И Мышь».
«Цена — я. Одна жизнь за двадцать тысяч».
Арифметика простая. Как дубинка. Одна жизнь за двадцать тысяч. Любой согласился бы. Любой здравомыслящий, разумный, взрослый человек.
Но.
Грэм. Голос из прошлого, из лесной поляны, из последних дней: «Не верь тем, кто скажет, что хочет тебе помочь, если они при этом хотят контролировать тебя».
Хан-Кровь не предлагал помощь. Хан-Кровь предлагал сделку: жизнь города за жизнь Арканиста. Но Эран знал: сделка — ложь. Хан-Кровь не отпустит город. Хан-Кровь возьмёт и город, и его. Потому что зачем отпускать, если можно взять всё?
И даже если правда. Даже если город выживет. Что потом? Хан-Кровь с Арканистом в кармане станет бессмертным. Непобедимым. И пойдёт дальше. К следующему городу. И следующему. И следующему. И каждый город будет стоять перед тем же выбором: сдаться или умереть. И никто, никогда не сможет его остановить.
«Если я пойду, мир умрёт. Не сегодня. Завтра. Через год. Через десять. Но умрёт. Потому что бессмертный тиран — это конец. Для всех».
«Если не пойду, город может умереть. Сегодня. Но мир будет жить. И кто-то когда-нибудь остановит его. Может, не я. Может, другой. Но остановит».
Арифметика не простая. Не дубинка. Шахматы. На десять ходов вперёд.
— Нет, — сказал Эран. Второй раз. Тем же голосом. Тем же
