Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— Смотри, чтобы они не помахались из-за тебя, — ставлю я точку в разговоре и хлопаю подъездной дверью. — Прости, Надя, но так будет лучше для всех…

Поднимаюсь по лестнице, останавливаюсь на втором этаже, проверяю почтовый ящик и обнаруживаю письмо. Мятый конверт весь в штемпелях, наискось синеет лихая надпись: «Возврат!». Внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. Письмо адресовано мне, но неизвестный отправитель неправильно написал номер дома.

Подойдя к окну — тут посветлее — нахожу на конверте самый первый штемпель, чтобы узнать дату отправления. На нем написано «Москва 017», в центре — дата. Ого, а письмо-то, прежде чем найти меня, блуждало полтора месяца! Его даже пытались вернуть отправителю.

Решительно рву конверт и достаю лист очень белой, приятно-кожистой на ощупь бумаги. Письмо написано аккуратным мелким почерком тонкой перьевой ручкой: «Здравствуй, Артем! Пишет тебе незнакомый родственник Николай Севостьянович Чусаев».

Я вздрагиваю. В моих руках — письмо с того света…

Достаю сигареты, закуриваю. Руки дрожат. Сделав несколько затяжек, берусь за письмо: «Наш род, род Чусаевых, очень древний. Из Понежского летописного свода известно, что князь Всеволод Романович Чусай целовал крест и давал клятву верности Великому князю Ивану Третьему. На протяжении веков наши предки служили русским государям, но в конце XVIII века по неизвестной мне причине Чусаевы были лишены дворянского чина, имущества, отлучены от церкви и сосланы на самый край тогдашнего света — на Камчатку. Лишь в середине XIX века Федор Александрович Чусаев, купец первой гильдии, получил жалованное дворянство и смог определить двух своих сыновей в военное училище. Достичь былых высот Чусаевы так и не смогли, но, в общем-то, не бедствовали, без особых потерь пережили революцию, служили в РККА. Впрочем, это все сейчас уже неважно.

Дни мои сочтены. Диагноз, поставленный мне, суров и безжалостен. Я уже сделал все необходимые приготовления, но прежде чем ты, ныне старший мужчина в роду (твой отец, а мой племянник — не в счет!), получишь шкатулку, я хочу предупредить тебя: ни в коем случае не открывай ее!

Этой вещью всегда владели мужчины. Наш общий предок, полковник Филипп Аристархович Чусаев, в Первую мировую войну командовавший кавалерийским полком, оставил вполне конкретную инструкцию, в которой указывал, что беды, постигшие Чусаевых во времена Екатерины Второй, связаны с тем, что тогдашний глава рода, князь Владимир Михайлович, открыл шкатулку. К сожалению, послание полковника было мною утеряно в 1943 году, в госпитале, но суть его я изложил верно.

В общем, Артем, ни в коем случае не открывай шкатулку! Когда придет время, ты передашь ее своему старшему сыну или племяннику и дашь прочесть или перескажешь ему мое письмо.

В заключении я хочу извиниться перед тобой за то, что не сумел при жизни найти время, чтобы пообщаться, что не уделял внимание вашей семье. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет».

Далее поставлена дата, после идет несколько густо зачеркнутых слов и приписка. «Заклинаю тебя, не открывай. Прощай».

Все, больше в письме нет ничего. Аккуратно сворачиваю его, убираю в задний карман и еще раз осматриваю конверт. Адрес написан достаточно разборчиво и верно, а вот номер дома…

Эх, дядя Коля… Впрочем, я не вправе осуждать старика. Он, полуживой, сумел найти в себе силы, чтобы отправить это письмо и не его вина, что меркнущее сознание сыграло с ним — а точнее, со мной — злую шутку. Но почему он не отправил его сразу? Чего он ждал?

Стою в подъезде и смотрю сквозь пыльное окно на разноцветные огни в окнах дома напротив. Я спокоен. Мне совершенно не страшно. Это самый настоящий фатализм. От судьбы и вправду не уйти. Шкатулка открыта, ничего изменить уже нельзя. Я даже могу гордиться собой — около двухсот лет никто из людей не касался холодного серебра фигурки, приносящей… Что? Беды? Несчастья? Или все сложнее? Вдруг конь просто дарит свободу выбора? Или побуждает к каким-то действиям?

Теперь я точно знаю, что изменения, произошедшие со мной, неслучайны. Можно, конечно, засунуть фигурку обратно в шкатулку. Но, во-первых, поможет ли это? А во-вторых, и, пожалуй, в главных — зачем?

Мне нравится моя новая жизнь. Новый «я» — лучше прежнего, это ясно. Пусть уж лучше серебряный конь ведет меня по дороге жизни, а куда заведет эта дорога, мы оба со временем обязательно узнаем…

Просыпаюсь рано. Темно. В окно стучит дождь. Спать не хочется. Встаю, делаю зарядку, удивляясь самому себе. Быстро завтракаю и еду в университет. Уже в трамвае вспоминаю, что сегодня можно было и не спешить. Черт!

Новое, год назад выстроенное здание второго гуманитарного корпуса белым айсбергом плывет сквозь дождливое небо. В коридоре пусто. Братья-филологи грызут гранит науки, а у нас, раздолбаев-журналистов, нет первой пары.

Сворачиваю в курилку. Как и ожидалось, там вполне многолюдно. Идет живое обсуждение какой-то темы, в которую меня втягивают с порога.

— Арти, а ты как думаешь — надо?

Бики сидит на подоконнике и протягивает мне пачку сигарет. Не ожидал его здесь увидеть.

— Чего «надо»? — переспрашиваю я, жестом отказавшись от курева.

— Гражданский долг Родине отдавать, — Бики смеется. — Я вот, например, никому ничего не должен.

— Ты про армию, что ли?

— Ясен перец. Пусть овчарки служат, у них порода такая.

Разговоры об армии, или, как у нас принято говорить, «армейке», возникают постоянно. Ходят темные слухи, что наверху готовится приказ об обязательной двухгодичной службе всех студентов. Якобы, без этого диплома мы не получим. Ушлые люди, вроде того же Бики, заранее готовятся к этой «подляне», добывая липовые медицинские справки.

У меня, как и у большинства знакомых пацанов, на этот счет мнение однозначное:

— Я чего, не мужик, что ли? Надо — послужим.

— Два года в ауте… — кривит губы Бики.

— Можно ведь это время и с пользой провести, — не соглашается с ним наш комсорг. — В армии в партию легче вступить. Потом с аспирантурой проблем не будет.

Не надо было приезжать раньше времени. Слушай теперь тут всякую занудную муть, — зло думаю я. Смотрю на Бики и вспоминаю вчерашний разговор с Надей. Встречалась она с ним на дискотеке или нет? Видел ли он ее одну? После этих мыслей Бики кажется мне каким-то подозрительно веселым. Или это все бред? Вряд ли она «осчастливила» его в первый же день нашей ссоры. Об этом лучше не думать. В редакцию смотаться, что ли? Тут же вспоминаю, что ничего хорошего меня там