то хотя бы квадрат поисков. Найти помощника, на которого положиться можно, научить с лозой обращаться, чтобы точку определить… И тогда — сколько бы годиков ни ушло на поиски, два или три, наверняка словить за хвост золотую птицу-удачу. Не наугад соваться, а по-умному, по-ученому. Книжки почитать, благо грамоте обучен, стариков послушать, не перебивая, — за брюзжанием да ахами-вздохами нередко крупицы истины кроются.
А тут — гляди ж ты! — не понадобились ни карты, карандашиком на оберточной бумаге вычерченные, ни помощники, ни лоза. Чуйка шороховская твердила, что вот она, вот — дорога к сокровищу. Осталось только дойти до него и взять.
Не дошел.
Попался, как мальчишка, как дурачок ярмарочный, одурманенный надеждой на близость богатства.
И осторожно вроде шел, старался шагать ровно и стен не касался, но, будто чертик из табакерки, выскочил из стены камень — и в аккурат на ногу. Вроде и не крупный, а придавил так, что не освободишь с наскоку. Шорох сначала не шибко напугался — парень тертый, и не в таких передрягах бывал. Уселся, к стенке привалился, поудобнее устроился, чтобы тщательно ощупать камень, раскачать его да сдвинуть.
Вот тут оно и явилось.
Со страху Макар, пока орал да ножом отбивался, толком не разглядел, кто на него кинулся.
То ли урод с мордой перекошенной, то ли пес… Зубами щелкал у самого лица, когтями рвал Шороха, но главное — не выл, не рычал, а… хихикал. Мелкой дробью, с придыханием, будто юродивый.
— Ххи-хи-хи-хи!
То хрипло, то визгливо, будто в глотке у чудовища жил десяток карликов-хохотунов, каждый из которых бешено радовался каждой царапине, каждой ране Макара. И тогда, когда он уже с жизнью прощался, услышал:
— Нет, Пахак, нет! Оставь!
Тварь отскочила, с хрустом и шипеньем подобралась и скользнула в темноту. Будто ее и не было, будто приснилась Макару. Если бы не располосованные ладони. Шорох тут же попытался встать — бежать? куда? а нога-то? — в голове мутилось, кровь бухала в виски, и сердце трепыхалось у самого горла. Напрягся, как струна, вслушиваясь в темноту — не катятся ли по коридору мелкие смешки.
И тут, как по взмаху волшебной палочки, увидел перед собой Ануш — ту самую Ануш, на которую весь прошлый год засматривался он, забегая в лавку к Ангурянам. Сначала подумал, что умер и в рай попал. Ну если не в рай, то весьма близко к нему оказался — пусть и холод, и боль в ноге, и кровь на лице настоящие вполне, зато мечта — вот она, только руку протяни…
А потом она заговорила, и Шорох даже рассмеялся от облегчения. Так знакомо она ругалась, кричала на него, возмущалась… Настоящая. Живая. Значит, и он живой.
Ануш всхлипывала, утирала слезы ладонью, бранила Шороха на чем свет стоит, грозила ему всеми небесными карами за то, что полез в подземелье, причитала, прикидывала, как бы его отсюда вывести, и мягко, он и не заметил — как именно, освободила от камня. Ручками своими белыми откатила булыжник! Потом помогала идти. Почти тащила на себе.
Шороха мутило, голова кружилась, хотелось лечь и заснуть — да прямо здесь, на мокром песке! — но Ануш говорила, повторяла бесконечно, так что в голове звенело и отдавалось под ложечкой. Была армяночка мягкая, душистая, волосы — шелковисто-гладкие, теплые руки, нежные плечи. И трогала, ощупывала его всю дорогу, мяла — что ребра? а брюхо? не порвал тебя? не поломал? И Шорох, которого шатало на грани разумения и беспамятной черноты, млел и расплывался в улыбке — несмотря на кровавые потрескавшиеся губы и выбитый зуб.
Шли они долго, Шорох счет потерял поворотам и перекресткам: ходы сливались и разбегались, большей частью темные, хоть глаз выколи. И, несмотря на оставшуюся позади опасность, Макар холодел. Лоб его покрылся испариной, и под ребрами тянуло мерзко, выворачивало. Даже не случись камня и чудовища, он бы тут пропал. Заблудился и сгинул. Если бы не Ануш.
Потом пришли к лестнице, и нужно было в круглый узкий лаз ползти, наверх, цепляясь за потертые железные ступеньки. Тут Шороха и срубило окончательно. Он опустился на пол, мотал головой и мычал — как есть неразумный телок, которому говорят «Иди!», даром что хворостиной не гонят, а ему бы только в пыли валяться.
Вместо хворостинки появился брат Ануш, Вазген. Молча подхватил Макара, как мешок с зерном, закинул наверх — тут он сознанье и потерял.
Дальше урывками помнил: солнечная мансарда, танцующая в лучах света пыль, мягкие повязки, нежные ладони Ануш, ночные кошмары — являлся тот, смеющийся, не желал оставлять жертву в покое.
Горячее сладкое какао.
Любопытный глаз глядит через щелку — Ануш дверь не захлопнула.
И громкие, яростные споры — сестра против брата. С визгом и звоном разбитой посуды.
Видимо, не больно-то обрадовался Вазген неожиданному появлению жениха. И вправду жениха — Макар был готов жениться на спасительнице своей, только лишь в сознание придя. Побывавшему в зубах у смерти не до уловок и рассусоливаний — все выложил ей, как на духу. И за кисть ухватил, начал пальчики целовать, один за другим.
Ануш раскраснелась, как пион, но руки не отняла.
В доме пахло айвовым вареньем, за окном порхали желтые листья, вечерами из-под двери тянуло холодным сквозняком.
Две недели провалялся Шорох в забытьи, до середины октября, и потом еще пять дней, набираясь сил и наблюдая за Ануш из-под опущенных ресниц. И тогда же решил, что вот она, его судьба-зазноба, и быть им вместе, что бы ни случилось.
Неожиданно сам Елпидифор Парамонов приехал за племянником — Ангуряны весточку ему послали, так, мол, и так, после драки с портовыми рабочими племянник ваш у нас отлеживается. Нахичевань, чай, не госпиталь — не пора бы страдальца домой отвезти? Дома, говорят, и стены помогают.
Через неделю Макар уже гоголем, в новом пиджаке и шляпе, лишь изредка морщась от боли, прибыл в Нахичевань. Послав предварительно Ануш записку: «Выходи на порог, павушка, близко твой сокол». Та послушалась, встретила Шороха за углом своего дома, прыснула в кулачок: «Сокол… Павушка… А что ж не курица, а? Не индейка? К чему бы это тебя, джан, на красивые слова потянуло?» Вместе смеялись, гуляя вдоль улицы с облетающими кленами. А потом еще. И в Ростове, по набережной — ну как перед друзьями девицей не похвастаться?! Когда зима пришла, по замерзшему Дону гуляли, на досках катались и на салазках, в снежки играли и салочки. Румяная чернобровая Ануш в меховой шапочке была чудо как хороша:
