в степь, там твое место. Эй, монголы! Своею ханской волей под страхом смерти я запрещаю давать Темуджину, сыну Есугея, питье и пищу, а также оказывать всяческую помощь!
Нетвердо ступая, мальчик прошел сквозь расступившихся людей, и вскоре селение осталось позади. Перед ним лежала ночная степь. Было холодно, ветер шумел бурьяном. Над головой мальчика высыпали крупные звезды, где-то лаяла лисица-корсак.
— Вечное Синее небо, не оставь мою мать и братьев!.. — прошептал Темуджин.
Не разбирая дороги, он двинулся в темноту…
— Э, Артамон? Ты спишь, что ли? — Витек трясет меня за лечо.
— Все… все нормально! — я наливаю себе рюмку водки, выпиваю без тоста. Все же страшно жить вот такой, двойной жизнью — здесь и там, в прошлом…
— Пугаешь ты меня, — качает головой Витек.
— Я сам себя пугаю, — смеюсь я.
Юный Темуджин с колодкой на шее уходит куда-то в сторону, растворяется.
— Может тебе к врачу надо?
— Точно…
Встаю из-за стола.
— Ты куда? — пугается Витек.
— К врачу.
— Не, ну серьезно?
— Если серьезно, то умыться.
— Хочешь, я с тобой пойду? — проявляет ненужную заботу Витек.
— Я справлюсь. Честно! — улыбаюсь я, прижав руку к груди, в знак благодарности.
Проходя мимо компании тех самых непонятных мужиков, я случайно задеваю стул одного из них.
— Э, слепой, что ли? — не оборачиваясь, грубо рычит на меня человек в сером пиджаке.
— Зрячий, — огрызаюсь я.
— Поговори еще, — угрожающе ворчит он и поворачивается. Мы несколько секунд смотрим друг на друга.
Так не бывает. В смысле — не бывает таких совпадений. Лицо мужика украшает свежий багровый шрам, наискось пересекающий лоб. В глазах вспыхивает злоба и ненависть. Он тянет ко мне синие от татуировок скрюченные руки.
— Вот и встретились, фраерок! Казань — город маленький.
Его приятели — или как там, у блатных говорят? Кореша? — молча встают и быстро окружают меня. На нас еще не обращают внимания, но я знаю — это ненадолго. Он тоже здорово пьян, сильнее, чем я, и ему хочется возмездия. Все ясно, это будет не просто драка. Наверняка у них и ножи есть…
— Угол, — басит один из обступивших меня блатных. — Айда на воздух! Тут кипишить скучно.
«На воздух» — это значит на улицу. А в зале Витек и неоплаченный счет. В голове появляется некий план, простой и вроде бы исполнимый.
— Давайте так, — я точно со стороны слышу собственный голос, дрожащий и срывающийся. — Через пять минут мы встречаемся внизу. Идет?
— Ни хрена! — рычит Угол. — Оленей нашел? Давай, давай, на выход!
Все, время разговоров закончилось, пора действовать. Послушно поворачиваюсь, делаю шаг и сдергиваю с соседнего стола, за которым сидят две солидные семейные пары, скатерть вместе с посудой и бутылками. Грохот, звон, крики! Толкаю Угла в грудь, он падает. Я перепрыгиваю через него и бегу к нашему столику, сигналя Витьку:
— Атас! Срывайся!
Мой друг всегда понимал меня с полуслова. Он вскакивает, петляя между столиками, бежит к выходу и скрывается за дверьми. Это хорошо. Витек теперь в безопасности. Осталось слинять самому. Я мчусь за Витьком, делая ставку на скорость и меньшее количество выпитого. Но коньяк и херес вяжут по рукам и ногам. Блатные настигают меня у буфета.
Маратыч запрещает нам драться. «Стрелок должен беречь руки, как музыкант», — говорит он. Нашего тренера можно понять. Лет пять назад у нас в тире был парень, Валерка Жуков. Он подавал большие надежды, прямо как я, и тоже готовился в сборную страны. Но на свадьбе у сестры помахался с кем-то из родни жениха, повредил пястьевые кости руки, заработал ущемление нерва и сильный тремор, то бишь трясучку. И все, оказался за бортом. Поэтому мы стараемся всячески беречь наши руки.
Но бывают в жизни моменты, когда драки не избежать, вот как сейчас. Передо мной один из блатнюков, взрослый, кряжистый мужик с тяжелой челюстью. Я бью первым. Удар получается слабым, неточным. Зато мне накидывают полную авоську — и слева, и справа, и сзади, и спереди.
В зале визжат женщины, музыка умолкла. Официантки и администратор бегают вокруг нас, орут что-то про милицию. Пропускаю прямой в челюсть и валюсь на пол. Прощай, мама, прощайте, Витек, Маратыч, дядя Гоша и жучок Соломон Рувимович. Сейчас меня начнут топать и пинать ногами…
Милиция появляется в зале очень вовремя — я еще в сознании и мне даже не очень больно, наверное, из-за алкогольной анестезии.
Отпускают меня уже во втором часу ночи. По счастью, один из задержанных блатнюков оказывается в розыске. Менты довольны, я отделываюсь воспитательной беседой и штрафом в тридцать рублей. На него уходят все мои расчетные деньги.
Выхожу на крыльцо. Болят ребра, на голове приличная шишка, под глазом фингал. В остальном я довольно легко отделался, могли ведь и на перо посадить.
Сидим вдвоем с Маратычем в раздевалке. Я верчу в пальцах стреляную гильзу и молчу. Мой тренер тоже молчит. Только что я рассказал ему всю историю моего грехопадения. Всю, за исключением одного момента — про фигурку коня я умолчал. Зато упомянул о событии, которое произошло сегодня утром: меня отчислили из университета. Из милиции в деканат пришла «телега» о моих ресторанных подвигах, а поскольку я уже был «на контроле», решение приняли быстро. Оно и понятно: с глаз долой — из сердца вон.
Домой я не поехал. Желание снова напиться поборол. На тренировку явился вовремя и даже отстрелялся не хуже, чем на отборочных. Но Маратыч сразу просек мое настроение. Он — мужик опытный, был военным советником в Сирии, потом в Эфиопии и Анголе, как он сам говорит, «учил лучших представителей развивающихся стран держать в руках автомат Калашникова». Где-то в джунглях Анголы группа Маратыча нарвалась на УНИТовскую засаду. Трое советников погибли, а нашего тренера посекло гранатными осколками так, что он был подчистую списан из армии.
Мы — не анголезы, не эфиопы. Нас всех Маратыч видит насквозь. Он хочет сделать из нас чемпионов, профессионалов с большой буквы. В тире у нас висят собственноручно написанные Маратычем плакаты: «Когда стрелок промахивается, он не винит других, а ищет вину в самом себе. Конфуций», «Если ты не выстрелил — ты точно промахнулся. Ричард Саундерс», «Точность является результатом однообразия. Неизвестный снайпер», «Пуля, просвистевшая на дюйм от цели, так же бесполезна, как и та, что не вылетела из ствола. Фенимор Купер» и несколько непонятное нам «Клевета — столь же опасное оружие, как и огнестрельное. Антон Рубинштейн».
Еще один афоризм Маратыч не рискнул запечатлеть на бумаге, но часто произносит его на тренировках:
