предполагалось, и план «Страховка» было решено заморозить.
— Что же в этом хорошего? — проворчал Эйзентрегер. — Мы могли бы нанести удар еще год назад и сейчас были бы властителями мира.
— Год назад мы не были готовы, — возразил Чен. — Если уж на то пошло, мы и сейчас не готовы. Надо отдать должное мудрости рейхсфюрера фон Белов, удержавшей нас всех от поспешных действий. А хорошо то, что если предатель все-таки сообщил о плане «Страховка», то теперь веры ему будет гораздо меньше. Ведь ни в Миннеаполисе, ни в Нью-Йорке никаких акций проведено не было.
— И что же вы предлагаете? — нахмурился немец.
— Прежде всего, отыскать предателя.
— И показательно покарать его, — добавил господин Мао.
— Ни в коем случае. Предатель не должен догадываться, что мы знаем о его двойной игре. Установив за ним наблюдение, мы узнаем, где прячется бен Ладен.
— И выясним, кто за ним стоит, — подхватил Эйзентрегер. — Хорошая мысль, Чен.
— Это еще не все. Если Усаму прикрывает ЦРУ, нам остается лишь использовать его как канал дезинформации. Тоже неплохо, но у меня есть идея получше.
— Какая же? — Пухлые пальцы господина Мао нетерпеливо барабанили по плетеному столику. — Не томите нас, друг мой.
Чен улыбнулся и похлопал себя по животу.
— Признаться, я несколько проголодался. Разговор с мистером Одиннадцатое Сентября оказался чересчур напряженным. Не распорядиться ли подать обед?
— Неплохо было бы также перейти к нормальным напиткам. — Эйзентрегер брезгливо отодвинул почти нетронутый бокал с минеральной водой. — Однако прерывать столь интересный разговор не годится. Изложите ваши соображения относительно бен Ладена.
— Воля ваша, — отозвался Чен. — Я, как и вы, полагаю, что наш арабский друг пользуется покровительством некоей влиятельной организации. В противном случае трудно объяснить, как он на протяжении девяти лет скрывается от американских ищеек. А в том, что янки действительно его ищут, я не сомневаюсь.
Он замолчал, потому что в этот момент безмолвный слуга-малаец внес на террасу поднос с коктейлями.
— Лично я полагаю, что наш друг тесно сотрудничает с пакистанской разведкой, — продолжил Чен, когда все взяли себе по бокалу и малаец исчез так же бесшумно, как и появился. — И хотя пакистанцы нам не враги, я не прихожу в восторг от мысли, что о наших планах станет известно господину Зардари. Зато я вижу здесь прекрасную возможность для комбинации, которая в шахматах носит название «гамбит».
— И кем вы собираетесь пожертвовать? — спросил Эйзентрегер.
— Я собираюсь отдать нашего друга американцам, — невозмутимо ответил Чен. — Полагаю, что в предвыборный год президент Обама и мечтать не может о лучшем подарке.
— С чего бы это нам делать американцам такие подарки? — нахмурился господин Мао. — К тому же Усама, даже если он и вправду сотрудничает с пакистанцами, может оказаться полезным…
— Мы используем его, не сомневайтесь. — В глазах Чена плясали веселые искорки. — А потом сдадим его ЦРУ. Но не просто так, разумеется. Как там заметил наш друг? «Аль-Каида» никогда не была благотворительным обществом. Мы, смею надеяться, тоже не похожи на филантропов.
— Вы предлагаете заключить с американцами сделку? — догадался Эйзентрегер. — И что же вы хотите получить от них взамен?
На этот раз Чен ответил не сразу.
— Прекрасный «Лонг-Айленд», — сказал он, с явной неохотой оторвавшись от соломинки. — Я еще в прошлый раз заметил, что ваш малаец делает изумительные коктейли. Подарите мне этого парня, господин Мао, — не сейчас, а после нашей окончательной победы.
— После нашей окончательной победы, — усмехнулся Мао, — вы можете взять к себе барменом самого Обаму. А пока, друг мой, сделайте нам одолжение, расскажите, что вы хотите потребовать у американцев в обмен на голову бен Ладена?
— Молнии, — серьезно ответил Чен. — Тот самый небесный огонь, которому служит мое Братство.
Глава 2. Тени из прошлого
Москва, лето 2011
Тяжелый бронированный «Мерседес» черным снарядом мчался по залитому яркими электрическими огнями Кутузовскому проспекту.
В машинах такого класса шум дороги не слышен вовсе — даже шелковистое шуршание шин по асфальту скорее домысливается, чем улавливается ухом. За тонированными стеклами «Мерседеса» мелькали кадры немого фильма из жизни июльской Москвы — вот летит куда-то навстречу ночным приключениям ярко-синий кабриолет, за рулем — черноволосый мачо, то ли испанец, то ли цыган, на заднем сиденье одетый в цветастую рубаху-поло лысый очкарик обнимает за глянцевые плечи двух одинаковых блондинок. Вот голосует на обочине девчонка в опасно коротких шортиках и розовом топике — а два ее кавалера пасутся подальше, чтобы не отпугивать водителей своей кавказской щетиной. Вот компания молодых людей, приехавшая на трех навороченных внедорожниках, пытается запустить в небо над Поклонной горой новомодный шар-монгольфьер — если у них это получится, над столицей на несколько минут загорится новая звезда. А чуть дальше идет по тротуару высокий и прямой старик с выправкой гвардейского офицера — в руке у него длинный поводок, он выгуливает большую и очень пушистую собаку, похожую на увеличенного до размеров сенбернара шпица.
Кого-то этот старик напоминал Андрею, вот только память упорно отказывалась подсказать имя.
— О, — сказала спутница Гумилева, с живым интересом смотревшая в окно, — о, это же шпицвольф! Откуда он здесь?
— Из питомника, вероятно, — сухо ответил Андрей. У него не было настроения поддерживать этот разговор. Ни этот, ни какой-либо другой. Иногда он вообще не понимал, как можно с ней о чем-то разговаривать.
И, однако, разговаривал.
Это входило в условия игры. Если только ту отвратительную, мерзкую, тошнотворную жизнь, которую он вел последние два года, можно было назвать игрой.
— Я люблю шпицвольфов, — продолжала между тем его спутница. — Они похожи на песцов и на медведей одновременно. А на вольфов совсем не похожи.
— На волков, — автоматически поправил Андрей.
Она рассмеялась.
— Ну да, я и говорю — на волков. Волк, вольф, вульф — корень один. Санскритский.
— Ты знаешь санскрит? — вежливо удивился Гумилев.
— Конечно. Учила в школе. А разве…
Гумилев покачал головой. Хотел приложить палец к губам — это тоже соответствовало бы, они ведь были не одни в машине, — но потом вспомнил, кто сидит за рулем, и решил не переигрывать.
— В наших школах не изучают санскрит. И вообще, это мертвый язык.
— Это язык ариев, — нахмурилась она. — Наше культурное наследие. Образованные люди ведь знают латынь.
— Не все.
— Жаль. Но санскрит важнее латыни. Римляне тоже были арийцами, конечно, но их портил тлетворный дух Средиземноморья.
«Заткнись ты уже, ради бога!» — подумал Андрей. Вслух он сказал:
— Марго, ты выходишь из образа.
Она поджала губки.
— Я знаю. Но здесь же можно.
Андрей решил позлить ее. Дурацкое желание, детское, но сопротивляться ему
