рождественской мессе допускали даже детей и подростков из предместий, в том числе миловидных девиц, а нынче придется смотреть только на скучные бородатые хари. В конце концов, его нытье так надоело соседям по казарме, что они ухватили мальчишку за руки и за ноги и швырнули головой вперед прямо в молодой декабрьский снег.
Во всем этом Томас принимал мало участия. Он сидел на своем набитом соломой тюфяке и перебирал струны арфы. Обещать балладу приору было легко. Казалось бы, сколько славных побед одержал орден в Святой Земле. И с орлом тоже решилось быстро: золотой орел, символ султана Саладина, больше ста лет назад сплотившего неверных против рыцарей креста. Беда в том, что проклятый султан разорил Иерусалимское королевство, а потерпел поражение лишь от Ричарда Львиное Сердце под Акрой и при Арсуфе. Вот истинный лев — но, во-первых, Ричард не был тамплиером, во-вторых, был презренным англичанином.
Томас прикидывал так и эдак, и все не мог найти решения. Помогла случайность. Гуго, благочестиво читавший в эти дни жития святых, решил поделиться с остальными подробностями мученической смерти епископа Януария. Обычно Жак спокойно выслушивал Гуго, хоть сам и не отличался особой набожностью, но тут мальчишкой овладел бес противоречия.
— Вот ты говоришь, что сначала Януария и его диаконов бросили в печь — но они не сгорели, затем отдали на растерзание зверями — но звери их не пожрали. А потом р-раз — и им отрубили головы. Отчего же меч не сломался в руках палача?
Чтец нахмурился.
— Ты сомневаешься в мученичестве Януария?
— Нет, я просто не понимаю, — упрямо твердил Жак. — Если уж его спасли от огня и львиных клыков, то почему не от палаческого меча?
Тугодум-Гуго почесал в затылке и предположил:
— Потому что тогда он не стал бы мучеником?
Против этого аргументов не нашлось даже у языкатого Жака, а в голове Томаса зародилась мысль. Не всякая победа — победа, и не всякое поражение — поражение. Есть поражения, приносящие больше славы, чем любая победа. В конечном счете, разве торжество духа над плотью не более величаво, чем первенство в воинском поединке? Вдохновившись, Томас принялся за дело — и, когда три дня спустя настало время предрождественской трапезы и мессы навечерия, баллада была готова.
После вечернего богослужения оруженосцы поспешили в трапезную. Хоть пост еще не закончился, на ужин обещали рыбу, которую брат-хлебодар готовил весьма умело, приправляя зеленью, чесноком и ломтиками драгоценного лимона. Также должны были подать хорошее вино, купленное в лавке по случаю Рождества. Жак уже заранее облизывался и бормотал:
— Карпа, клянусь, они приготовили карпа. Хотя я бы сейчас отведал и жирного угря…
Ни карпа, ни жирного угря Томасу отведать не довелось — отстав от товарищей, он поспешил в казарму, чтобы лишний раз повторить сочиненную им балладу. Там через некоторое время его и застал брат Гуго де Безансон.
— Трапеза кончилась, — сообщил сержант. — Старшие братья собрались для беседы в ожидании ночной мессы. Ты должен пойти со мной.
Они вышли в морозный мрак предрождественской ночи. Сыпался легкий снег. В церкви теплились огни, а вот окна дворца приора были темны. Со стороны трапезной для оруженосцев доносились голоса и смех — мальчишкам весь ужин пришлось просидеть в молчании, слушая Святое Писание, а сейчас они отбросили вынужденную благопристойность и веселились вовсю. В воздухе разлилось ожидание. Канун Рождества, когда случаются чудеса. И Зимнего Солнцестояния, когда язычники прыгают через костры и украшают себя венками из остролиста и омелы. Рождество, праздник матери — и Зимнее Солнцестояние, праздник отца и его кельтских пращуров, тех, чьи кости покоятся в холмах за Эрсилдуном, чья кровь и пот пропитали шотландскую землю… Томас не знал, кому посвящена эта ночь.
Они вошли в Тампль через северную пристройку, Петит Тур. Здесь Гуго де Безансон запалил факел. Спутники нырнули в невысокий проем, ведущий на крутую и узкую лестницу в одной из угловых башенок. От каменных стен несло промозглой сыростью, шаги звучали глухо. Затем такой же тесный коридор привел их к деревянной двери, обитой полосами железа. Де Безансон отворил дверь, которая оказалась не заперта, и, пригнувшись, шагнул вперед. Томас последовал за ним.
Он очутился в громадном помещении — центральном зале первого яруса башни. В середине комнаты поднимался невероятной толщины столб, поддерживающий своды. Потолок терялся во мраке. По стенам горели факелы, закрепленные попарно в держателях, но их свет не мог разогнать темноту. Еще здесь было очень холодно. Мужчины, сидящие вокруг длинного, покрытого белой скатертью стола, кутались в плащи. Томас не увидел среди них ни молодого Гильома де Букля, ни других младших братьев — только старшие рыцари Тампля и четырнадцать гостей, командоров и визитаторов. На почетном месте в центре расположился великий магистр Жак де Моле, по правую руку от него — Жерар де Вилье. Хозяева сидели справа, гости — слева, и Томасу показалось, что такое разделение не случайно. По стенам зала плясали тени: стоило кому-то за столом протянуть руку к кубку с вином, и его гигантское черное подобие уже тянулось через всю стену к чему-то невидимому за границей светового круга. Факельный огонь придавал белым плащам храмовников красноватый оттенок, а тамплиерские кресты казались пятнами крови, словно каждый получил удар в сердце мечом. Рыцари переговаривались вполголоса. Томас крепче прижал к груди арфу. Это сумрачное сборище ничем не напоминало о предрождественском веселье — нет, они скорее походили на воинов древности, сошедшихся на совет перед битвой.
Сержант сделал Томасу знак идти следом, обогнул длинный стол и остановился за плечом своего господина. Жерар де Вилье обернулся. Томас заметил, что загорелое лицо его необычно бледно — но, возможно, виной тому был царящий в зале холод.
— А вот и они, — проговорил приор так, словно беседа за столом только что шла о Томасе и его спутнике. — Брат Жак, я хочу представить вам моего племянника.
Томас не сразу сообразил, что де Вилье обращается к великому магистру. Юноша быстро перевел взгляд на лицо де Моле — и только тут заметил неладное. Да, осанка магистра оставалась горделивой, а старость, посеребрившая волосы, не сумела ни сгладить, ни спрятать под сеткой морщин ястребиные черты. Но сощуренные глаза магистра смотрели словно в пустоту, а на лице застыло отсутствующее и в то же время сосредоточенное выражение. Казалось, де Моле вглядывается во что-то невероятно далекое или вслушивается в мелодию, неуловимую обычным человеческим ухом. Приору пришлось дважды обратиться к нему, прежде чем старый воин откликнулся.
— Да… племянник…
Магистр так и не посмотрел
