верный муж, не запятнавший себя ни трусостью, ни пагубными страстями. В пище и вине он был воздержан, с женщинами немногословен, любил супругу свою Жанну Наварскую, от которой имел семерых детей и рьяно хранил целомудрие и честь. Примечательно, но недавно овдовев, король продолжал хранить верность покойной жене. Похвальная добродетель, умилявшая сердца парижан. Но завистливые языки всюду находят изъяны. Годфруа Парижский, бродячий менестрель, неисправимый дебошир, завсегдатай кабаков и ценитель легкомысленных женщин, осмелился утверждать, что: «король был легковерным, как девственница, и находился в плохом окружении». А епископ Памье, выпив изрядно вина и находясь inter pocula — в пьяном застолье сболтнул лишнего, сказав: «У Филиппа красивое лицо, но он не умеет ни говорить, ни думать». Критика не прошла епископу даром. Хороший урок остальным, кто за доброй выпивкой не властен над своим языком. Но, так или иначе, нерешительность в принятии важных вопросов за королем замечали. Быть может, потому Филипп стремился иметь помощника напористого и жесткого, наделенного недюжинным умом. И второй собеседник, Гийом Ногаре, вполне отвечал этим запросам.
— Ваше Величество, быть может, ваши финансисты мало времени уделяют покаянию и молитве? — открытая усмешка гуляла по губам канцлера. — Как давно исповедовался главный королевский казначей?
Речь шла о Рено де Руа. Впрочем, осуждения не было никакого. Скорее, дружеский укол. Рено де Руа был столь же прагматичен и жесток, как и сам Ногаре. А более верного слуги нельзя было найти во всем королевском домене.
Мягко потрескивали дрова в камине, бросая блики на медвежью шкуру на полу и грустные глаза оленей — чучелами их рогатых голов были обильно увешаны стены. Замок в те годы еще не достиг своего расцвета роскоши и красоты, буйная фантазия Челлини еще не коснулись его комнат, а заядлый рыбак Генрих IV не приказал выкопать канал длиной в версту для самоличного ужения рыбы. Но все здесь было торжественно и практично.
— Вот именно. Я отправлю этих ослов собирать милостыню на паперти храмов. В Нотр-Дам де Пари, где я собственноручно сжег буллу папы.
— Clericis laicos! Я считаю, что духовенство, наоборот, должно помогать нуждам своей страны! — Гийом приосанился, словно опять стоял на профессорской кафедре.
Пресловутая Clericis laicos была буллой папы Бонифация, запрещавшей церкви платить какие-либо налоги светской власти и королю. Именно она привела в ярость Филиппа, демонстративно сжегшего папский документ на паперти храма. И именно она стала в последствие приговором для понтифика. Филипп Красивый постоянно нуждался в деньгах. Пожалуй, это свойство был второй его запоминающейся чертой после телесной красоты.
— Милостыня, — продолжил Ногаре, — неплохой доход. Когда-то тамплиеры жили на подаяние, а теперь вы — их должник.
О-о, попадание прямо в точку! Король вспыхнул и залился краской. Ни для кого не было секретом, что он был в долгах, как в шелках. Деньги понадобились, чтобы выдать дочь Изабеллу за английского короля. Он взял ссуду в четыреста тысяч золотых флорентийских монет. Сумма была огромной, а кредитором — пресловутый Тампль во главе с Великим Магистром.
От камина несло жаром — похоже, камергер распорядился бросить сухой дуб. Разбуженная теплом серая муха назойливо перелетала то на подлокотник кресла, то на королевские шелковые чулки.
— Орден milites Templi держит в должниках всю Европу, — продолжил Гийом Ногаре, — и переставляет королей, как шахматные фигуры. Они слишком интересуются делами светской власти. Ногаре демонстративно пошел офицером и атаковал белую пешку короля. Игроком, как и политиком, он был отменным.
— Английский король Эдуард, на Кипре — Амори. Кто знает, может, и Вы станете в их руках только фигурой?
Странно, но подобные дерзости канцлеру сходили с рук. Король позволял Ногаре общаться с собой прямолинейно и резко, что не допускалось другим. Своей головокружительной карьерой Гийом был обязан выдающемуся уму и такому же выдающемуся упрямству. Рожденный в семье разорившегося дворянина, теперешний канцлер сам добился рыцарства и власти. Вначале — мелкий юрист, потом — профессор права. Затем, в Бокере, работая судьёй, за усердие и знание дел заработал доброе имя, благодаря чему был замечен из Парижа и принят в королевский совет. Здесь уже острый живой ум и изящество речи Ногаре сходу пленили Филиппа. Король не только приблизил талантливого политика и дипломата, но и поставил ответственным за свою печать.
— Опять проиграл! Ногаре — вы невыносимый соперник. За это и ценю! — Филипп Красивый откинулся на спинку кресла и, покопавшись под воротником, потянул за шнурок. — Возьмите-ка эту штуку. Не знаю, чем она так помогала Людовику Святому, но меня от нее тошнит.
Король протянул канцлеру шнурок. На нем покачивался талисман, от вида которого у посвященных людей перехватило бы дух. Перехваченный за шею тонкой полоской кожи, перед носом канцлера покачивался Орел. Мало кто знал, но Ногаре, кроме титула Хранителя королевской печати, был еще хранителем старинного амулета.
Канцлер с нескрываем почтением принял артефакт из королевских рук и повесил себе на шею.
— Люблю смотреть, как у тебя меняются глаза. — Засмеялся король: — Ты становишься похож на любимого кота папы.
— Не забывайте — это подарок тамплиеров французской короне. И мы не знаем до конца, что он несет. Их поступки туманны.
Гийом Ногаре лукавил. Силу Орла он давно почувствовал сам. Слухи о существовании таинственных древних артефактов, полученных тамплиерами в Соломоновом храме, ходили среди альбигойцев давно. Знал Ногаре и то, что Орлом не каждый умеет воспользоваться с толком, потому для Филиппа Красивого металлический талисман оставался простой безделушкой.
Серебристая фигурка действительно была подарена французским королям Орденом тамплиеров, а именно — Людовику, деду Филиппа. А дело обстояло так.
После тяжелой болезни король Людовик, за любовь к Церкви и святым местам получивший прозвище Святого, дал обет совершить Крестовый поход, для истории уже седьмой по счету. Получив в Сен-Дени посох паломника и хоругвь и, заручившись благословением папы, король отправился в Египет на кораблях в сопровождении своего войска. Но проиграл и попал в плен — Седьмой Крестовый поход был абсолютно бесславным. Однако, видя искреннее усердие Людовика и его безграничную веру, Великий Магистр Рено де Вишье, только что сменивший отошедшего к Господу Богу своего предшественника Гийома де Соннака решил пожертвовать французскому королю артефакт, когда-то принадлежавший самому Гуго де Пейену.
Расчет Рено де Вишье имел здравый смысл — Иерусалимское королевство доживало последние дни, и хорошие отношения с французским монархом Ордену были кстати. Иерусалим вот уже более полувека был отбит сарацинами, под натиском их войск трещали Яффа и Кесария, Акра и Сидон, и Ордену ничего не оставалось, как продумывать запасные ходы.
Перешедший от Людовика Святого к его внуку талисман
