Их всех – его, бабушку и маму с папой – отправили сюда как раз перед тем, как я родился.
Ну, это, в общем, так просто, к слову.
А вспомнил я про деда и декорации потому, что внизу, на Подвальной, дед построил и раскрасил стену. То есть дед нарисовал безукоризненную иллюзию идеальной стены. Пригнанной так, что даже щели не оставалось, а перед ней росла инопланетная штуковина вроде гриба, мерцающая в темноте странным светом. Росла и воняла, как строчки гимна великой Родины.
А в ее ароматных упругих складках скрывалась крохотная защелка, и если ее правильным образом повернуть, стена уходила вбок. И только когда вошедший плотно закрывал ее за собой, в потайной каморке загорался свет. Это мистер Лаш приспособил старую автомобильную батарею.
Именно из-за этой разрисованной стены дед начал проводить много времени на лужайке перед домом после того, как забрали Лашей. Как будто он ухаживал за белыми розами. А на самом деле он устанавливал систему оповещения, чтобы знать, если кто-нибудь войдет в дом, пока мы с ним сидим в кладовке на Подвальной.
По самому-самому чесноку, там, внизу, было так пустынно, что жуть. Слышно только, как крысы переговариваются. Эти домашние крысы – упрямый народец. Мне всегда было интересно, как это они жиреют, когда мы тощаем.
Неделю назад я вернулся из школы. Опять я грезил. На этот раз – как наша летающая тарелка приземляется на Фенере. Все равно что собственный кинотеатр в голове. Я смотрел, как Гектор спускается, а фенерианцы ожидают его, улыбаясь. Они все одеты…
Войдя на кухню, я остановился. Деда там не было. Трепать-колотить, где он? Меня захлестнуло ужасом. Ничего не видел, ничего не соображал, голова готова была вот-вот взорваться. Я выбежал во двор, под дождь. Он в огороде. Он непременно в огороде.
Тут я увидел, что дверь в бомбоубежище приоткрыта.
Нет! Только не это. Только не в лаз. Он не стал бы. Не стал бы, правда ведь? Я не мог вздохнуть. Мысли путались. Еще немного, и я развалюсь на кусочки.
И вот тут-то я заметил огромные башмаки, торчащие из сарая.
Я помчался обратно в дом. Дед был уже на кухне, стягивал с себя старую шинель. Говорить я не мог, так что просто потащил его к сараю. Там, внутри, этот гребаный лунный человек, дергаясь всем телом, отчаянно пытался снять космическими перчатками огромный запотевший шлем.
Дед сказал:
– У тебя есть дело на огороде.
– А как же…
– А это я сам.
Трепать-колотить. Я принялся копать, изо всех сил показывая, что речь шла об ужине, а не о нашей жизни. Я знал, чем дед занят в сарае. Надо снять шлем с лунного человека. Если этого быстро не сделать, то копать придется не огород, а могилу. Наконец я услышал хруст и чье-то судорожное дыхание.
Немного погодя дед вышел из сарая и прикрыл за собой дверь. Мы вместе пошли на кухню и врубили радио – погромче, чтобы резало уши.
Ступал ли он на серебристый песок ногой,
На новых лунах Родины следы нарушали покой.
Я услышал сквозь рев, как дед прошептал:
– Придется подождать, пока станет совсем темно.
Мы ждали и ждали, и вот ночь проткнула пыльный воздушный шарик солнца.
И тогда мы смогли привести лунного человека на кухню.
Он показался мне огромным, гигантским, неуклюжим. Очень странно было воочию наблюдать лицо, знакомое по плакатам. Вот он, ЭЛД7; только надежда на лунную высадку выжата из его лица. Вместо нее – глубоко въевшиеся морщины. Задорное выражение глаз погасло, где была нагловатая усмешка – перекошенный рот. Мы усадили его в кресло и дали чаю. Он пил осторожно, уголком губ, как будто каждый глоток отдавался в нем болью.
Лунный человек ничего не говорил. Потом он открыл рот. Там не было языка, говорить ему было нечем.
Я догадался, что то же самое сделали и с моей мамой.
Именно в тот день, когда мистер Ганнел убил Малявку Эрика Оуэна, в день, когда ракета полетела к Луне, я и понял окончательно, что мы с дедом никогда не покинем седьмой сектор. В смысле, живыми. Одного телевизора было вполне достаточно, чтобы нас обоих послали на перевоспитание.
Мы подошли к дому и обнаружили вышибленную входную дверь. Зачем – непонятно: мы ее никогда не запирали, так что какой был смысл? Внутри поработали на совесть. Не осталось ничего, что бы не сдвинули или не опрокинули. Я был не столько против того, что все переломано, сколько против самих ломавших. Я посмотрел на деда. Он обнял меня за плечи.
Сначала мы пошли в огород и там спасли, что смогли, а потом убирались в доме при свечах.
Дед так и не снял с окон светомаскировку, так что нас, по крайней мере, никто не видел, но было понятно, что сыщики вернутся. Мы выпили чаю и пошли наверх, в постель. Задули свечку и стали ждать. Прошел час – долгий и голодный. Мне в полусне виделись мясные консервы. У нас бурчало в животах. Только после полуночи мы решились наконец спуститься в подвал, прихватив консервы и хлеб.
Дед сложил крысоловки с добычей за день у лестницы, ведущей в наш дом. Потом мы пошли, можно сказать, в самый дальний угол Подвальной. Тут в нос шибало сильней всего. Поэтому-то собаки кожаного и не смогли унюхать нашего лунного человека. Этот инопланетный гриб все перекрывал своей резкой вонью. Он даже светился в темноте, выглядел почти живым, голодным, пожирающим сырость и тьму подвала, обгладывающим фундаменты до костей.
Мы отодвинули стену. Ох, и рад же я был увидеть лунного человека. Не говоря уж о курах и о радиоприемнике, который мистер Лаш подкрутил так, что мы могли время от времени слушать утешительные слова разных мировых империй зла.
Лунный человек встал и обнял деда. Я отошел собрать яйца, покормить кур и проверить, не забрались ли к нам крысы. Потом я зажег спиртовку и поставил чайник. Мы пили чай и ели хлеб с консервами. Пировали.
Лунный человек пытался объясняться с нами при помощи рисунков. Не таких точных, как у деда, но смысл был понятен. Я вполне уяснил, что творилось сейчас за стеной.
Дед встал, вытер рукой рот и стал настраивать радио. Оно трещало и шипело. Он крутил его до тех пор, пока не послышался Голос – единственный, которому дед доверял. Который говорил правду, если осталась еще такая штука. Сложно быть уверенным, когда вокруг так много лжи.
Голос заговорил.
«На чудовищной Родине утверждают, будто они запустили ракету к Луне. Однако наши ученые уверены, что подобная экспедиция невозможна и не будет возможной еще несколько лет. Уровень радиации вокруг Луны не позволяет людям высадиться на нее. Никакая пропаганда не заставит нас сдать позиции. Что бы ни было, мы продолжаем борьбу. Я призываю всех Подрывников оказывать содействие наступающим силам союзников. Пусть ваш сон будет легким. Не бойтесь, что Родина получит возможность атаковать с поверхности Луны. Берегите силы для последней битвы. Когда она закончится, мы будем жить в свободном мире».
Зазвенел звонок, замигала красная лампочка. Дед вскинулся. Я тоже. Мы оба знали, что это значит. Кто-то проник в наш дом. У нас было меньше минуты, чтобы замести следы.
Страх – странная штука. Бывало, я метался в панике, бывало, меня рвало, но на этот раз все, что я чувствовал, – это ледяная ярость.
Мы быстро подобрали крысоловки. Дед взял две, я – одну.
– Что вы там делаете? – спросил мужской голос.
– Крысы, – отозвался дед.
Я был ближе к подножию лестницы на кухню. Фонарик светил мне прямо в лицо. Луч ослепил меня, я поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и случайно нажал рычажок на крысоловке. Крыса выскочила и помчалась вверх по лестнице, мимо гостя и на кухню. Раздался выстрел.
Дед уже был рядом. Он поднялся по лестнице первым, держа в руках две клетки с крысами. За сломанным столом на кухне сидел человек, которого я никогда раньше не видел. Он отложил револьвер и закурил. В углу валялась мертвая крыса.
– Мистер Тредвел, – сказал он, – я пришел забрать посетителя с собой. Там ему будет безопасно. У нас мало времени.
Нам с дедом было ясно, что если бы этот человек действительно был из Подрывников, он ни за что не стал бы стрелять в крысу. На пистолете не было глушителя. На улицу шум выкатился, как на блюдечке. Сыщики в машине должны быть или глухими, или тупыми, или и то, и другое, чтобы не услышать и не примчаться тут же.
Фальшивка.
А еще посетитель был одет слишком уж хорошо. Слишком чистенький, слишком сытый. Как наши крысы.
– Не знаю, откуда вы, – сказал дед, – но здесь вам не место. Уходите лучше. Стандиш, выйди, скажи сыщикам, что у нас тут Подрывник.
Мужчина поднял револьвер.
– Я хочу вам помочь.
– Сомневаюсь, – отозвался дед.
– Мне кажется, – сказал я, – вы – один из тех, кто сегодня вломился к нам в дом. И ничего не нашел.
Это его задело. Он вытянул еще одну сигарету. Нечасто такие встретишь. Табак – это для избранных. И ни один повстанец никогда не станет курить такое курево. На пачке выбит герб Родины. Только полный козел мог рассчитывать, что мы такое проглотим.
