зачастила в златоглавый город, дьявол… — захлопнул дверь и запер.
Бог почти физически услышал тяжкий детский стон. Болезненно поморщился и пошёл прочь. Очутившись на высоком крыльце, подхватил трубку и раскурил. Попыхтел. Солнышко спряталось за тучку. А от соседской избы послышался натужный крик Василисы:
— Мамочки, рожаю!
Баба Яга разогнулась от овина и истово перекрестилась:
— Дай Бог…
Никто пока не знал, почему всё это случилось, но это случилось.
1. Портье
2000 год.
— Куда желает поехать святой отец? — спросил таксист.
— А я разве желаю? — ответил я.
— Приезжим всегда куда-то надо добраться, — разъяснил таксист. — Вы же не собираетесь идти пешком по Москве? Или собираетесь?
— В Москве существует такая штука, как метро, — улыбнулся я. — Насколько мне известно…
— Метро не отвезет на гору Арарат, а я смогу, — не согласился таксист.
Я молча смотрел на него и улыбался. Таксист мне понравился, однако хотелось постоять минутку, немножко привыкнуть к Москве, поздороваться с ней… прежде чем трогаться дальше.
— Ну как хотите… — таксист отошёл, приняв мое молчание за отказ.
Десять минут назад наш поезд остановился у перрона Ленинградского вокзала. И я ступил на столичную землю, куда не ступал порядком давно. Я миновал разномастную толпу носильщиков, пассажиров, сутенеров и арендодателей комнат. Прошёл через вокзал и вышел на Комсомольскую площадь. Было 7 мая 2000 года — началась новая Эпоха, которой суждено было продлиться много лет. Случись моя проблема годы спустя, то это и проблемой бы не было. Но в тот майский день Русская Православная Церковь только-только восставала из пепла, и на неё смотрели совсем не так, как смотрят сейчас. До торжества православия страна ещё не дожила… В последние десять лет к Церкви и священнослужителям стали относиться лояльней, не более.
В Москву меня привело важное дело. Два года назад, после окончания семинарии, я получил приход в городе Ломоносове, бывшем Ориенибауме. Там в моё ведение попала церковь, построенная ещё светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым Храм был сильно порушен, я с рвением взялся за восстановление… Намедни в городе появился молодой, предприимчивый мэр, он же местный предприниматель. Ему сильно приглянулось место, на котором стоит храм. Мэр издал указ, по которому церковь решено было снести и отдать землю под строительство магазина… Я сообщил о сем безобразии благочинному — отцу Филиппу. Однако в мэрии все лежали под мэром, и нам не удалось никого переубедить… Тогда мы пошли к митрополиту. С его помощью снесение храма удалось временно предотвратить, на уровне губернатора. Он… тоже был такой… продажной сукой, что чутко водил носом в поисках «где выгодней». И речь шла не о деньгах. Просто он желал удержаться в струе, а струя была ещё мутной… В любой момент губернатор мог отменить своё распоряжение. Поэтому спасти храм мог лишь один человек — патриарх Алексий, митрополит обещал с ним переговорить. Однако… я отклонил это предложение и намеревался сам пообщаться с Алексием. Я посчитал своим долгом лично бороться за храм, а не чужими руками! Митрополит удивился, но благословил мою поездку в патриархат…
Тогда мне было 28. Хотя выглядел я старше из-за темной бороды. Я гордился тем, что я священник! Чёрный подрясник, на шее серебряный крест — на витом шнурке, на ногах ичиги, на голове — скуфья. В руке — спортивная сумка. Таким меня и увидел таксист.
Непосредственно перед зданием вокзала и на площади Трёх вокзалов царило обычное утреннее оживление. Множество автомашин ездили туда-сюда и куча людей двигались во всех направлениях. Сновали бомжи, крикливые дети гор, прогуливались милицейские патрули, невдалеке компания распивала винишко, а на дороге стояла девица в коротком красном платье, делая вид, что «голосует машинку». В воздухе физически ощущалась жажда наживы, запах грязного белья витал в атмосфере. Такой мне увиделась столица на пороге, коим для меня явился Ленинградский вокзал — наиболее вонючий и убогий из всех столичных вокзалов. Как ни странно… Однако я знал, что Москва — она совсем не помойка, здесь есть прекрасные парки с чистым воздухом, потрясающие музеи, не имеющие мировых аналогов, самые дорогие в мире магазины, великолепная архитектура и фееричная Тверская, а главное — тут живут люди, которые нигде такие не живут, кроме русской столицы.
— Здравствуй, Москва, — отдал я дань Пафосу. Переложил сумку в другую руку и огляделся. Знакомый таксист скучал неподалеку, лузгая семечки и проглядывая толпу пассажиров наметанным взглядом. Я подошёл и в глазах таксиста промелькнула радость.
— Как ваше имя? — спросил я.
— Лёха я, — нарочито небрежно протянул таксист, пряча своё оживление.
— Значит, Алексей. Алексей, меня зовут отец Борис. И мне нужно попасть на Таганку. Точный адрес скажу. Это далеко?..
Я совсем не ориентировался в столичных расстояниях, и оставалось уповать только на порядочность таксиста. Он мог меня повезти на Таганку как через Измайлово, так и через Садовое кольцо. В первом случае ехать полдня, во втором случае — минут 10—15, если без особо пробок. И, соответственно, оплата проезда разная, не автобус ведь…
Таксист немного поразмышлял, на лице у него я прочел ожидаемую борьбу между хапугой и честным извозчиком.
— Обещаю вас возить не более получаса, — изрек он с ухмылкой. — Договорились?
* * *
Я вошёл в парадные двери гостиницы через 36 минут. Сей дом временного поселения был рекомендован мне благочинным и находился прямо напротив храма Мартина Исповедника. Филипп был так любезен, что забронировал мне номер и дал денег на оплату. Сейчас нужно заселиться и записаться на прием к патриарху. Алексий второй, будь благословенны его труды, знает на какие рычаги надавить, чтобы прижать богонеприимцев! С этой мыслью я пересек уютный чистенький холл и приблизился к стойке портье.
— Я могу услужить? — поднялась из-за стойки девушка лет двадцати, с милым лицом. Природный румянец на щечках, пухлые губки, задорный взгляд карих глаз. Девушка меня не взволновала как мужчину, я просто отметил внешнюю миловидность. Также, как чуть позже разглядел и внутреннюю красоту портье. Я уже научился сдерживать порывы плоти. Впрочем, это мне только так казалось…
— Мне забронировали скромный номер, — ответил я после секундного молчания.
— Скажите фамилию?
— Радостев… Борис.
— Да вы что!.. — удивилась портье и более внимательно оглядела меня. До сего мгновения я являлся в её глазах просто клиентом, но сейчас стал объектом какого-то другого внимания. Какого именно, пока понять было сложно. Девушка проглотила вопрос, склонилась над журналом регистрации, чиркнула там галочку:
— Документ! — попросила немного возбужденно.
Я достал из сумки и подал паспорт. Портье его взяла, пролистала ухоженными пальчиками и… все-таки озвучила невысказанный вопрос:
— Отец Бориска, а вы ведь учились в Московской семинарии!.. — девушка не выговаривала букву «р», проще говоря, картавила. Мозг отметил это автоматически, так как моё сознание отдало дань изумлению:
— Да… — ответил я с паузой. — Я учился здесь один год. После оформил перевод ближе к дому…
Девушка смотрела на меня заворожено, так смотрят на икону. Мне стало неловко.
— Вы учились с Шустриковым Виталиком! — сказала она утвердительно.
Я хорошо помнил Виталия. Толстый весельчак, голову коего постоянно туманили шутки и прибаутки. По окончании курса ректорат сделал вывод, что Шустриков — отличный студент, но для священника слишком несерьёзен, по своей конституции. Поэтому как духовный лидер он бесполезен. Меня тогда поразило, что взрослый мужчина плачет из-за отчисления. И я пошёл в ректорат, и доказал, что священник с природным чувством юмора — это гораздо лучше, чем священник без оного…
— Да, — ответил я. — Виталий один раз мне здорово помог. Я написал курсовую работу «Русская Православная Церковь в годы ВОВ». И не мог найти доступную моим средствам машинистку, а Виталий…
— Виталик попросил меня перепечатать три тетрадки — тот самый ваш курсовик! — воскликнула портье. — Я его родная сестра. Виталик сказал, что он ваш должник и это самое малое,
