цепью. Глядь: по цепи кот спускается и орет что-то по-человечьи, но так, будто март в разгаре, — аж уши закладывает.
Купоросов продул уши, обошел дуб и очутился на морском берегу. Солнце жарило немилосердно. Он скинул рюкзак, расстегнул рубашку, снял туфли, но в последний момент вспомнил, что плавки не захватил. А в трусах неудобно — хотя и не взглянул ни разу на русалку, следуя совету Серого Волка, знал: наблюдает она за ним — спиной чувствовал ее взгляд. И хорошо, что не полез в воду: пока месил в нерешительности песок на пляже, вышли из пучины тридцать витязей под руководством морского дядьки. У них, как позже выяснилось, начинались учения с приглашением тьмутараканских наблюдателей.
Задирать витязей Купоросов не стал. Надел рюкзак и подался дальше, вдоль контрольно-следовой полосы на границе Тьмутаракани к Кудыкиной горе, у которой водили хоровод какие-то тетки — должно быть, кикиморы, о которых предупреждал его Волк.
Гора Купоросова разочаровала, если бы не указатель, никогда не подумал бы, что это гора, — скорее на впадину похожа. Пока оглядывался, из кустов выскочил Кудыка. маленький толстопузый мужичонка со шкиперской бородкой, и стал гукать, пугая, но Купоросов сказал:
— Я от Серого Волка, — и на всякий случай подмигнул.
Кудыка гукать сразу перестал и сам набрал ему полный рюкзак разрыв-травы. Купоросов поблагодарил его и зашагал назад. Кикиморы вспохватились, закричали вслед ласковыми голосами:
— Эй, солдатик! Вернись, гостем будешь! — но он не оглянулся.
У дуба остановился, чтобы спросить кота об Иване и сплоховал: не удержался, поднял глаза на русалку.
— Мужчина, — томно сказала русалка, свесившись с ветки и полыхнув зелеными зрачками, — угостите папироской!
Купоросов поднес ей беломорину, чиркнул спичкой. Русалка затянулась, пустила дым из ноздрей. Перед лицом Купоросова закачался маятником хвост в серебряной чешуе.
Кот подскочил тут как тут.
— Хороша девка? — заговорил он горячим шепотом профессионального сутенера. — Какая грудь, какие бедра, какой хвост! Сдам недорого!
— Первый сорт, — согласился Купоросов, — но рыбой, наверное, пахнет.
— Каждый день в семи водах купается, духами-кремами пользуется. Косметику из Хранции получаем, из самого Парижу, в обмен на желуди. Недавно здесь леший бродили, большой, доложу-с, охотник до женского полу, очень довольны остались.
Леший Купоросова как-то не вдохновил, но он все-таки еще разок посмотрел на русалку, которая равнодушно смолила бычок. Бедра — что спорить? — были круты, груди торчали поставленными на попа кумулятивными снарядами. Бабахнули они Купоросова в самый мозжечок, затрещала по швам его моральная устойчивость. Собрав остатки воли, он сказал:
— Мне Ивана-царевича искать надо.
— А чего искать? Спит Иван-царевич с батюшкой своим и всем царством ихним вповалку. Птица-сон над ними пролетела, крытом махнула. Пойдешь от пенька налево, разбудишь, и вся недолга. Но ты не спеши, дай отдохнуть человеку. И сам отдохни... — Кот причмокнул не по-кошачьи толстыми губами.
Подчиняясь наваждению зеленых глаз, Купоросов рассупонил рюкзак. Душа металась: долг и совесть звали в одну сторону, мозжечок — в другую.
Тут раздалась удалая песня — это витязи-аквалангисты возвращались с победных учений.
— Ребята! — закричал Купоросов, теряя силы. — Заберите меня отсюда!
И упал на руки морского дядьки. Угасающим сознанием он ухватил, как русалка отцепила хвост и вытянула им по спине кота, приговаривая:
— Не умеешь завлекать, скотина, не берись! Обед мне испортил, дурак ученый! Разгоню с голодухи вашу Академию наук к едрене фене и косточек не оставлю!
Русалочья личина сползла с нее, обнажив клыкастое лицо фиолетового цвета. Купоросов от такой страсти окончательно лишился чувств.
— Ох, и долго же я спал! — сказал Купоросов, открывая глаза и жмурясь от бликующих на ярком солнце кольчуг.
— Мог бы и навсегда заснуть! — ответил морской дядька, подавая ему руку и помогая подняться на ноги. — Однако, молодец, перед чарами устоял! Не каждому дано. Поступай к нам в дружину сержантом. Сейчас же прикажу тебе сержантский патент выписать.
— Поступай, поступай! Великая честь! — зашумели витязи.
Купоросов поклонился в пояс.
— Спасибо за честь великую, но не могу — иду выручать Ивана-царевича. Махнула птица-сон крылом над ихним царством...
— Погоди, добрый молодец! — вскричал морской дядька. — Иван-царевич с рождения подпрапорщиком к нам записан. Все с тобой пойдем. Так вдарим по вражьей силе, что любой силе неповадно станет! Витязи, в колонну по двое стройся!
— В таком случае временно, до победы над вражьей силой включительно, готов принять сержантский патент, — сказал Купоросов.
И они пошли: впереди морской дядька, за ним Купоросов с рюкзаком за спиной и сержантским патентом под мышкой, следом, печатая шаг, тридцать витязей.
До Иванова царства добрались без приключений. За пограничной межой стоя спал жнец-хлебопашец, уткнувшись лбом в круп спящей лошади, и спелая рожь спала, торчала, не колышась, в небо. Хлебопашца они разбудили, и рожь от топота богатырских ног пошла волнами.
Так, пробуждая народ и природу к жизни, вышли к царскому дворцу, у врат которого лузгало семечки девятиглавое чудо-юдо. Битва с ним полупилась замечательная. Чудо-юдо, имея приказ Кощеев беречь сон Ивана пуще своих голов, дралось насмерть. Но витязи с дядькой щи не лаптем хлебали. А Купоросов тот и вовсе совершил подвиг — оглушил свитком патента последнюю девятую голову.
Обезглавленное на восемь девятых чудо-юдо стянули сыромятным ремнем и прошли в покои. В трапезной на возвышении спал, не донеся кубок до рта, царь-батюшка. Ошую посвистывала носом Калерия, одесную лежал Иван. Ниже, за длинными столами живописно расположились воины. Тяжелый дух спящей казармы свинцово висел в трапезной, мощный храп срывал с потолка штукатурку.
То-то было восторгов после пробуждения. Кушанья на скатертях благоухали первозданно, и доброе воинство без промедления продолжило пир. Славили царя-батюшку, славили Ивана, славили Калерию. Купоросову устроили овацию, когда услышали о его подвиге. На радостях чудо-юдо развязали, усадили с собой. Оно быстро нализалось первача и, раскачивая шеями-обрубками, лезло к Купоросову с предложением выпить на брудершафт.
— Не могу. Аллергия не позволяет, — отказывался Купоросов.
— Аллергия? Из каких же она будет, из варяжских али из хазарских?
— Из варяжских, пожалуй...
— Ишь, какова... А моя Матрена ничего, терпит...
Когда чудо-юдо наконец угомонилось и, пуская зловонные ветры, завалилось на лавку, Купоросов с Иваном смогли наконец обменяться новостями.
Ивановы новости были невеселы. По дороге к батюшке ему попалась Гидра Ползучая, тетка Кощеева, и, пока он ее разрубал на кусочки, успела прошипеть, что Марья — Красота Ненаглядная в неволе
