научного сотрудника.
Милиция, однако, сочла волчьи слова недостаточным основанием для привлечения Сидорова к уголовной ответственности. Его действия квалифицировали как мелкое хулиганство, дело передали в товарищеский суд при ЖЭКе.
По столь торжественному поводу жэковский чулан, именуемый актовым залом, был убран цветочными горшками. Пригласили Затворова, назначили общественной обвинительницей Марью Ипатьевну, но Сидоров в последний момент представил справку о сотрясении мозга, и суд отложили. Крепок кулак младшего научного сотрудника Подшибайло!
О многом передумал Сидоров, коротая бюллетенные дни. У английских криминологов в ходу термин «murderee», обозначающий объект, навлекающий на себя агрессию. Сидоров несомненно был murderee. Нехорошая аура цвела буйным цветом, сгущаясь прямо-таки в коллоидный туман. Он ждал, что вот-вот нагрянет Иван, без подарков и не за иглой — игла, дураку понятно, лишь предлог. Нагрянет, чтобы его, Сидорова, извести как не выдержавшего конкуренции с Купоросовым. Дабы спастись, он чуть не превратил в щепы нуль-транспортировочную бочку, но убоялся, что сделает еще хуже. Впрочем, он продолжал надеяться на гуманность инопланетян.
Желая знать, чем закончится сгущение ауры, он обратился к зеркальцу, но оно показало Марью Ипатьевну, стреляющую навскидку из пистолета «Макаров». Перед таким предсказанием будущего спасовали бы и жрецы-предсказатели при Дельфийском оракуле. Сидоров воспринял его как издевательство и хватил зеркальце об пол. Уж очень нервный он стал. И не без причин — подсознание его не обманывало — козни против Сидорова ковались чуть ли не в каждом уголке нашей правдивой повести.
Начнем с Драхмы, вносящего в сгущение ауры посильный вклад. Пора открыть истинное лицо нумизмата: был он шпион и значился в платежных ведомостях одной западной спецслужбы не Драхмой, а Гульденом. История засылки Гульдена покрыта мраком — он и сам толком не помнил, как это было, помнил лишь, что было очень давно. Во всяком случае, ощущал себя Гульден вполне нашенским человеком. Он настолько вжился в эту роль, что, как и всякий нашенский человек, начал халтурить и навешал своим хозяевам на уши немало лапши. Например, он приписал себе участие в подготовке проекта поворота северных рек, сообщал о чиновниках, через которых вредительски влияет на аграрную политику и намекал туманно на дружбу с разработчиками атомных реакторов.
Когда случился Чернобыль, он потребовал прибавки к жалованью и, похоже, пересолил. Хозяева испугались его удачливости и прислали шифровку с предписанием прекратить активные действия и затаиться. Соответственно, ему срезали тридцатипроцентную надбавку за вредность.
Гульден распереживался: черт с ними, с хозяевами, но страдала коллекция! Нет нужды говорить, что все средства, притекавшие к нему по шпионским каналам, до последнего цента-копейки, он тратил на нумизматические цели. Не разобравшись в природе свалившейся немилости, он вообразил, что надбавку можно вернуть, лишь совершив, вопреки указаниям сверху, нечто совсем необыкновенное, — победителей ведь не судят. Так что Сидоров с его чудесными вещами подвернулся кстати. Надеялся Гульден приобрести за его счет капиталец — и в прямом, и в переносном смысле.
Но это не все. Билет, экспроприированный Сидоровым у Драхмы-Гульдена, не был настоящим, хотя и почти не отличался от настоящего. Это был своего рода пароль, который нумизмат должен был предъявить связнику, — уму непостижимо, как зеркальце вычислило его! Таким образом, компетентные органы заподозрили Сидорова в фальшивобилетчестве. Арестован он не был и даже получил незаслуженную «Вятку» потому, что органы, установив за ним наблюдение, надеялись выйти через него на фальшивобилетческий центр.
Но и это не все. В тот самый момент, когда Сидоров получил синяк от Подшибайло, мраморовладельцу, с которым так славно кутили, был предъявлен ордер на арест. Следствие уже сучило нить, готовую протянуться через полстраны от южного карьероуправления к экс-коровнику на Поганьковском кладбище.
Таким образом, Сидорову одновременно грезили три следствия, ибо не забудем, что еще существовало дело о розыске пропавшей Калерии.
Было еще два созидателя ауры — Дмитрий Ефимович и Затворов. Дмитрий Ефимович шел на поправку — у него начал шевелиться большой палец правой ноги. За невозможностью продолжать против Сидорова боевые действия он сгущал ауру вокруг него мысленно.
Затворова, у которого, в отличие от главбуха, здоровья было хоть отбавляй, несправедливо отправляли на пенсию. Это отразилось на нем примерно так же, как разобранные рельсы отражаются на мчащемся локомотиве. Душа его перевернулась, с верхней ее полки упал и проснулся майор Пронин.
Тщась доказать свою необходимость родной милиции, Затворов не нашел murderee достойнее Сидорова. Он в который уж раз побеседовал с гражданкой Гаевой М.И., посетил Вольтерянцов, съездил на кладбище и свел дружбу с Гешей, побывал в Поганьково, где встретился с председателем сельсовета и нашел на дереве, растущем напротив дачи Сидорова, идеальное место для наблюдательного пункта.
Вольтерянц решительно воспротивился, когда в понедельник Купоросов попросился в отпуск за свой счет.
— Опять началось? — сказал он жестко. — Костьми лягу, если начальник участка подпишет тебе заявление.
— А в зоопарк со мной пойдешь? — спросил Купоросов и выложил, как на духу, все, что знал про Серого Волка и Ивана-царевича — спасителей Зины.
Поверить в услышанное было невозможно, и Вольтерянц подумал, что Купоросова недолечили, но от посещения зоопарка отказываться не стал. Любопытно было посмотреть на говорящего волка, которого видел по телевизору.
Они зашли туда после работы, перед самым закрытием, когда Подшибайло, к счастью, уже притомился и отдыхал. Волк, в отсутствие младшего научного сотрудника обретавший достоинство и осанку, поговорил с Жоркой, как мужчина с мужчиной, После этого Вольтерянц лично испросил для Николаши отпуск и помог ему снарядиться в дорогу.
Купоросов сел в автобус и поехал в Поганьково. Когда, выгрузившись на остановке, расспрашивал, как пройти к даче Сидорова, услышал, к своему великому изумлению, хорошо знакомый голос Затворова. Он доносился с дерева, у которого, подойдя поближе, Купоросов увидел вооруженных печным ухватом братьев Ларцовых. Затворов ругался и отбрыкивался — в листве мелькали нога в серых с красным кантом милицейских брюках. Сказать, что Купоросов посочувствовал участковому, — значит покривить душой, но то, что он поблагодарил его, — это точно. Не дожидаясь, пока плод упадет на землю, он проскочил за спинами азартно подпрыгивающих братьев в приоткрытую створку ворот и, не мешкая, нуль-транспортировался за разрыв-травой.
У дупла определился по компасу и двинул на север. Шел три дня и три ночи, не останавливаясь, но без устали, — с пространством-временем здесь обстояло как-то по-другому. У пенька, заросшего ядреными опятами, присел чуток и закусил вареной курицей, которую заботливая Зина положила в рюкзак. После еды повеселел, закурил беломорину и, отсчитав пятьдесят шагов, повернул к Лукоморью. Не додымив папиросу до конца, вышел к дубу, опоясанному золотой
