Праведная! — торжественно возгласил боярин, помогая ей сесть на лавку. И Сидорову: — Как начались у нее предчувствия, дала она обет поститься и в бане не мыться, пока отца родного и батюшку названого не увидит.
Сидоров заметил, что Калерия смотрит на него, и упал на колени.
— Прости за дурную весть!
— Встань, князь Сидор, — ответила Калерия. — Не корить я тебя должна, а благодарить, что не побоялся правду сказать. Мне нельзя быть в неведении, держава на мне. Превозмогу я твое известие.
— Превозмоги, уж превозмоги, матушка! — зашептал старый боярин.
Сидоров ничего не понимал: не узнала, или страшное коварство задумала, или... Да что гадать? Что ему оставалось, как не принять правила игры?
— Все равно прости! — вскричал он. — Слукавил я: не ради досугов прилетел сюда, а ради тебя, Праведная! Калерия, ты перл Вселенной, Калерия, ты несравненна! Ночей не сплю, как прослышал о твоей красоте. А как узнал, что Кощей царя-батюшку одолел и тебя осиротил, так понял: не время быть в стороне. Руки твоей прошу и сердца, опорой тебе крепкой буду. Вместе править станем, доход царства-государства блюсти.
— Постой, постой! — взялся боярин за набалдашник посоха. — Прежде чем к доходу тянуться, скажи, какого ты роду-племени. А то темнишь... Не Кощеем ли подослан? Эй, стража!
В трапезную вбежали мужики с секирами.
— Оставьте его, — слабым голосом сказала Калерия. — Не похож он на лазутчика. Жидковат слишком.
— Э, матушка, погоди! Тут занятие мужское. Проверим его под пыткой. Если не лазутчик, с него не убудет.
— Не надо под пыткой. Лучше отойдем, перемолвимся, — сказал, задрожав, Сидоров. — Государево слово и дело!
Боярин заколебался:
— Поклянись, что чары применять не будешь.
— Клянусь! - сказал Сидоров и для пущей убедительности ударил себя в грудь кулаком.
— Ладно, отойдем.
Разговор был короток, но результативен. Он наложил на лицо боярина печать величайшего уважения к Сидорову. Самому же Сидорову уважения к себе всегда было не занимать. Он послал Калерии воздушный поцелуй и беспрепятственно вышел из трапезной. Мужики подняли было секиры, но, уловив им одним ясный сигнал боярина, вместо того, чтобы опустить их на голову Сидорова, сделали на караул.
А боярин поспешил в Боярскую Думу.
— Родинка у нее, говорит на... в...
— Откуда знает?
— То-то и оно. Пусть ткачиха с поварихой под надзором Бабарихи проверят. В бане.
— Какая баня — обет у нее!
— Все, кончился обет. Сказала: превозмогу.
— А если князь Сидор не врет?
— Что ни делается, все к лучшему. Пущай женится. Малый, видать, ушлый, но без нас не справится. Под нашу дудку будет плясать, боярским царем-батюшкой станет. Так-то!
Испытание Калерии Праведной решили осуществить втайне. Наказали ткачихе, поварихе и Бабарихе, если родинка объявится в указанном месте, пускать из трубы черный дым, и сели всей Думой на трибуне расположенного перед банькой мавзолея, в котором покоились все цари-батюшки, начиная с основателя династии царя Гороха I. Калерия еще веник не выбрала, а царство-государство, несмотря на строгую секретность, уже было в курсе происходящего и затаило дыхание в ожидании важного сообщения.
Покои, отведенные Сидорову, выходили в противоположную от баньки сторону, но он тоже вылез на подоконник. Высунулся из окна чуть не по пояс, вывернулся лицом вверх: мечталось поскорее узреть над крышей черные колечки. Кузька держал его за ноги.
Спина задеревенела, шея затекла, пока — наконец! — понеслись по небу клубы дыми: вроде черные, а вроде и не очень. Сидоров извернулся совершенно невозможным образом, весь обратился в зрение. И увидел...
Из-за обреза крыши выплыл дымящий паровоз. Впрочем, не совсем паровоз, а точнее — совсем не паровоз. Это шел на второй виток совершивший кругосветное путешествие Горыныч, ведомый единственной уцелевшей, но, увы, безумной головой. Сидоров разинул рот на это величественное зрелище, и хорошо — сохранил в целости барабанные перепонки. Потому что устремилась к Горынычу с земли огненная точка и встретилась с искрометной пастью. Страшилище кувыркнулось, вошло в штопор и, упав на дворцовую лужайку, взорвалось.
Не улеглась еще пыль над воронкой, как из леса выехало войско. Впереди скакал Еруслан Лазаревич и зычно кричал непонятно кому, потому что вокруг было пусто:
— Посторонись, народ! Расступись, народ! Не видишь разве, царь-батюшка с царевичем и Красотой Ненаглядной едут!
И точно! Царь-батюшка ехал на белом жеребце, за ним — Иван-царевич с невестой на Сером Волке и далее — все, все, все. Кроме, разумеется, Грустного Рыцаря. Ланцелот, надевший по случаю виктории парадный шлем с яркими перьями, придерживал на плече пусковую установку «стингер» — король Артур наладил снабжение Круглого Стола оружием через бочку на заднем дворе одного из лондонских супермаркетов.
Сидоров разнервничался, когда признал среди прибывших Купоросова, Затворова и Вольтерянца, едущих на велосипедах, и побежал из комнаты, не ведая куда. В коридорах творилась радостная суматоха, никто на него не обращал внимания, но он, подозревая обратное, гнал себя по лесенкам, галереям и переходам, пока не попал в тупик и не уперся в какую-то дверь. Толкнул ее и скатился в полутемный подвал.
Здесь пахло кислой капустой и свисали с крючьев двухпудовые окорока. Едва Сидоров расположился между бочек, дверь отворилась, и голос наверху сказал:
— Отправляй его, Илейка, вниз по лестнице.
— Так ведь провиант попортит.
— Не попортит, он к чарам теперь неспособный. Михалыч, напомни, мин друг, как те называются, что неспособны.
— Импотенты
— Ага! А ну, скажи, отродье бессмертное, будешь порчу на продукты напускать или нет?
— Не буду, — проскрипел новый голос, крайне неприятный.
— А теперь скажи: я импотент.
— Брось куражиться, Еруслан, — сказал тот, кого назвали Илейкой.
— Нет, пусть подтвердит, что он неспособный.
— Я неспособный, — покорно проскрипел неприятный голос.
— То-то же! Толкай его, Илейка, и айда, братцы, гулять!
Чье-то тело с костяным стуком пересчитало ступеньки. Сидоров ужом протиснулся подальше за бочки и вляпался во что-то липкое. Лизнул: мед. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.
«Заперли, — подумал он. — Попался!»
— Это верно: попался, — вдруг подтвердил скрипучий голос.
«С кем это он?» — подумал Сидоров, машинально макая пальцы в горшок с медом.
— С тобой. Мы теперь естественные союзники. Развяжи, что ли?
«Подсадная утка!» Сидоров нервно обсосал мизинец.
— Мелок ты, чтобы меня, Кощея, к тебе подсаживали.
— Кощея?! — вскричал Сидоров, и это было первое слово, которое он в
