Глава 1
Страшная ночь.
Я часто думаю о смерти. Точнее, не о самой смерти, а о людях, которые ушли. Мне вот интересно, ощущают ли они что-либо в тот день, когда должны умереть? Просыпаясь утром, возможно, кто-то испытывает некий дискомфорт, или некое чувство? Но, скорее всего, человек начинает свой день, как обычно, не зная, что сегодня умрёт. Вот допустим, у него были планы, мечты на будущее, но в назначенный час, когда этого меньше всего ожидаешь, бац, и всё. Случился инсульт, попал под машину, или нечто другое. Не столь уж и важно. И вот теперь я думаю, предчувствовали ли Марина и Роман, что умрут в тот день…
Мне вспоминается наша последняя встреча за неделю до этого. Было воскресенье, мы жарили шашлыки на заднем дворе. Марина смеялась. У неё был такой заливистый, немного детский смех, который заставлял улыбаться всех вокруг. Она испачкала нос в кетчупе, а Ромка, с нежностью, которую редко увидишь у мужчин его склада, вытирал ей лицо салфеткой. Они обсуждали отпуск в Турции, спорили, какой отель выбрать. Рома хотел горы, Марина море. Обычные, до тошноты живые споры.
Глядя на них тогда, я думал: «Какая крепкая пара». Сейчас эта мысль кажется мне злой насмешкой судьбы. Если бы я только знал, что в голове у брата уже тикал часовой механизм, что в телефоне Марины уже копились сообщения от другого, я бы… А что бы я сделал? Сказал бы: «Рома, не убивай её в следующий вторник», ладно?
В то утро, я уверен, всё было до ужаса буднично. Марина, вероятно, варила тот свой любимый кофе с корицей, запах, который въелся в стены дома так глубоко, что даже смерть не смогла его выветрить. Рома искал ключи от машины, ругаясь на вечный бардак. Они поцеловались на прощание? Или уже тогда между ними висела холодная стена отчуждения?
Трагедия, как это часто бывает, не стучится в дверь. Она выбивает её ногой.
Всё это произошло в начале одиннадцатого, когда домой, как в анекдоте, внезапно вернулся муж. Вот только итог оказался совсем не весёлый. Мой брат увидел жену в объятиях другого. Да, со стороны благоверной не особо умно оказалось приводить любовника в супружескую постель. Но что уж теперь…
Не особо размышляя, Ромка сходил в гараж, где взял ружьё. Вернувшись, он хладнокровно застрелил любовника, а потом и супругу. Минут через тридцать, мой брат повесился, предварительно опустошив бутылку виски.
Примерно так всё и происходило, если верить экспертам, которые прибыли на место убийства и самоубийства. С другой стороны, по поводу хладнокровности я бы с ними поспорил. Вряд ли муж, застав супругу с другим, будет ходить с ясной головой. Скорее наоборот.
И теперь находясь в доме своего брата, я думаю о том, знал ли кто-нибудь из них, что в тот день умрёт? Возможно было беспокойство, сон, или что-нибудь ещё? Ведь говорят же, умирающие перед своей смертью видят близких и родных людей, тех, кто ушёл раньше. Так почему бы и не быть некому чувству? Да, одни вопросы, и нет ни одного ответа.
Поймите, я не берусь судить моего брата и жену. Кто я такой? Он сделал то, что сделал, и возврата уже не будет. Их обоих не вернуть обратно к жизни. Ромка и Марина лежат в могиле, похороненные девять дней назад. Бог им судья, но никак не я.
После похорон, я остался в доме брата. Не знаю и зачем. Возможно хотел привести в порядок некоторые дела, да и не по-людски как-то сразу уезжать обратно. Я долго стоял в той самой комнате, где произошла трагедия.
Знаете, у смерти есть запах. Это не тот сладковатый душок разложения, который показывают в фильмах. Нет, свежая смерть пахнет медью, порохом. И этот запах смешивался с ароматом Марининых духов «Chanel» и алкоголем, который источала пустая бутылка виски.
Я стоял посреди комнаты, сжимая в руках ведро с хлоркой, и чувствовал себя археологом, раскапывающим руины чужого безумия. Кровь — удивительно стойкая субстанция. Она не просто пачкает, она пропитывает суть вещей.
На тумбочке всё ещё лежал раскрытый журнал, который читала Марина. Кроссворд, заполненный наполовину. Слово по вертикали: «Будущее». Она не успела дописать последнюю букву. Ручка валялась на полу, закатившись под кровать. Я поднял её. Обычная, синяя, погрызанная на кончике. Дурацкая привычка невестки, когда она задумывалась. Меня вдруг накрыло такой волной тошноты и горя, что пришлось опереться о стену.
— Зачем, Ромка? — спросил я в пустоту.
Пустота ответила мне лишь скрипом половиц на втором этаже. Дом словно прислушивался ко мне, оценивал нового жильца.
На обоях всё ещё были видны брызги крови, когда головы любовников разлетелись от выстрелов. Умоляла ли Марина своего мужа, видя, что на неё смотрит ствол ружья? Что делал любовник в свой последний миг? Да и сам Ромка… Снова одни вопросы.
Как мог, я очистил дом, выбросив всякий хлам, так как собирался продавать это жильё. Даже за пару дней успел переклеить обои в той самой комнате, заменив на новые, благо работы не особо много. Оставил только кровать, а всю мебель распихал по всему дому, освободив таким образом место.
В тот же день, когда я заканчивал переклейку обоев, ко мне заглянул сосед, дядя Вася. Старик жил через забор и, кажется, знал о происходящем на нашей улице больше, чем участковый. Он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и курил дешёвую папиросу, пуская едкий дым в морозный воздух.
— Ты это… ночевать тут опять собрался? — спросил он, не глядя мне в глаза.
Взгляд его бегал по окнам дома, словно он ожидал увидеть там кого-то.
— Ну да, — ответил я, вытирая руки от клея ветошью. — Дела закончу, дом подготовлю к продаже. А что?
Василий сплюнул в сугроб. Слюна была красной от табака, или, может, мне уже везде мерещилась кровь.
— Нехорошо там, Пашка. Ой, нехорошо. Собака моя, Полкан, третью ночь воет, мордой к вашим окнам. А вчерась…
Он замялся, понизив голос, будто боялся, что дом его услышит.
— Вчерась видел я свет в окне спальни, когда ты уехал. Тусклый такой, будто свеча горит.
