действо. Я увидел их. Романа и Марину. Живых.
— Это то, чего не случилось, — прошелестела она. — Осколки вероятностей. Смотри внимательно.
Я увидел брата. Он сидел за столом в офисе, держа в руках телефон. Его лицо было серым от усталости.
«Алло, Марин? Да, задерживаюсь. Отчет не сходится. Буду поздно».
Картинка мигнула. Я увидел Марину в спальне. Тот самый любовник, чье лицо было мне незнакомо, поспешно натягивал брюки. Он целовал её в щеку и выскальзывал через заднюю дверь за пять минут до приезда Ромки.
Сцена сменилась. Теперь они ужинали. Тишина за столом была плотной, как кисель. Они жевали, не глядя друг на друга. В их глазах была пустота. Ненависть, загнанная так глубоко, что она стала привычкой. Они жили. Они состарились в этом доме, ненавидя каждый день, проведенный вместе, медленно убивая друг друга равнодушием. Я чувствовал этот холод. Холод нелюбви, который был страшнее пули.
— Видишь? — спросила Марина. — Мы были мертвы задолго до выстрелов. Судьба просто нажала на курок раньше, чтобы избавить нас от мучений.
Реальность снова дернулась. Новая сцена.
Роман входит в спальню. Видит их. Но вместо ружья он просто оседает на пол и начинает плакать. Тихо, по-бабьи подвывая. Любовник убегает. Марина кричит, обвиняет его в слабости. Развод. Суды. Пьянство. Ромка спивается за год, замерзает в сугробе под забором. Марина выходит замуж за любовника, который начинает бить её через месяц.
Сотни вариантов. Тысячи исходов. И ни в одном из них не было счастья. Этот дом был проклят не смертью, а их жизнью.
Я подошел к окну, завороженный тем, что творилось снаружи. Это было похоже на безумную картину сюрреалиста.
Не было ни улицы, ни соседских домов, ни города. Дом парил на огромном куске скалы, дрейфующем в багровом, воспаленном небе. Вокруг, в фиолетовой дымке, висели другие такие же острова, куски зданий, больничные палаты, обломки мостов. Между ними, в нарушении всех законов физики, летали серебряные сферы. Они проносились с жутким свистом, оставляя за собой инверсионный след.
Внизу, в бездонной пропасти, вращались гигантские шестеренки размером с небоскреб, перемалывая серую пыль, попадавшие куски.
— Где мы? — прохрипел я, чувствуя, как разум отказывается воспринимать эту геометрию безумия.
— В месте, где время не имеет значения, — ответила Марина, подойдя ко мне вплотную.
От неё пахло холодом межзвездного пространства.
— Это мой личный ад. Моя клетка. Я создала её из своего чувства вины, и теперь не могу уйти. Те сферы… они стражи. Они ищут беглецов.
Она повернула меня к глухой стене в коридоре. Там, где раньше висела картина с пейзажем, теперь проступал контур двери. Она была высокой, обшитой черной, матовой кожей, с ручкой в виде человеческой кости. Дверь вибрировала, издавая низкочастотный гул, от которого дрожали зубы.
— Я не могу её открыть, — появились истеричные нотки в голосе Марины. — Мертвые не могут открывать двери в Новое. Мы привязаны к старому. Нам нужна плоть. Нам нужна теплая рука. Нам нужен проводник.
Она поглядела на меня с надеждой.
— Помоги.
— Ты что, я не могу… — попятился я. — Я хочу проснуться! Отпусти меня!
— Ты не понимаешь! — исказилось её лицо, снова превращаясь в ту кровавую маску, которую я видел на кровати.
Кожа лопнула, обнажая разбитый выстрелом череп. Глазница вновь опустела.
— Если я останусь здесь, Рома тоже останется. Он там, снаружи, висит в пустоте! Мы будем кружиться здесь вечно! Ты должен помочь нам! Впусти меня!
— Но как…
— Я стану тобой, а ты, мной. Вместе мы войдём… Ты проведёшь меня.
— Я… Я не могу так.
— Больше некому помочь, Паша. Спаси нас. Не дай нам здесь остаться навсегда.
— Ну… А что там, за дверью?
— Там? Там начало и конец. Жизнь и смерть. Покой и новый шанс…
Я сглотнул вязкую слюну, лихорадочно размышляя. Мне было чертовски страшно, но бросить вот так её я не мог. Просто не мог.
— Хорошо. Ладно.
— Ты даёшь своё согласие? — уточнила Марина.
— Ну… Да, я даю своё согласие.
Прежде чем я успел среагировать, она шагнула не ко мне, а в меня. Это было похоже на удар током в тысячу вольт. Меня словно окунули в ванну с жидким азотом. Я почувствовал, как её сознание, холодное, липкое, чужеродное, просачивается в мои нейроны. Мои мысли смешались с её воспоминаниями. Вкус дешевого вина, боль от пощечины, страх, оргазм, звук выстрела, темнота, печаль и радость.
Я потерял контроль над телом. Моя рука… Нет, наша рука, поднялась помимо моей воли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, но команду отдавал не я.
— Давай, Пашенька, — прошептали мои собственные губы, но интонация была её, женская, заискивающая. — Просто поверни ручку. Умоляю тебя. Прекрати всё это.
Я шагал к двери, как марионетка. Ноги казались деревянными. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Я пытался остановиться, упереться пятками в пол, но тело шло вперед с неумолимостью танка. Пальцы обхватили костяную ручку. Она была ледяной, обжигающей.
— Спасибо, — прозвучало у меня в голове.
Ручка повернулась с влажным хрустом, напоминающим перелом сустава. Дверь распахнулась. За ней не было ни коридора, ни другой комнаты. Там оказалась лишь ослепительная, плотная белизна. Густой, молочный туман, который клубился и тянул к нам свои щупальца. Из этого тумана доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: далекий, монотонный гул и скрежет металла о металл, как будто вращались вселенского размера шестерёнки.
— Идем, — скомандовала Марина внутри меня.
Мы сделали шаг. Туман ударил в лицо, забивая легкие, лишая возможности дышать. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку. Меня рвануло назад с такой силой, будто к груди привязали трос и дернули лебедкой. Крик застрял в горле.
— Я буду помнить тебя всегда, — донеслось откуда-то угасающим эхом.
Вопя и матерясь, я вскочил на ноги, преодолевая разом расстояние до стены, с силой шлёпая ладонью по выключателю. Под потолком зажегся яркий свет, ослепляя меня на какое-то время. Тяжело дыша, проморгался и увидел…
Я не увидел абсолютно ничего. Смятая постель, и всё. Мертвецы отсутствовали. Не было Марины.
