ножницами.
- Мамочка! Дай я открою! - захныкала Пенни, подпрыгивая от нетерпения.
Игра в наперстки
Герман надел тяжелое шерстяное пальто и перчатки и приготовился к своей обычной послеобеденной прогулке. Заперев за собой дверь, он с трудом спустился на три лестничных пролета и вышел на тротуар, ведущий к парку Синклер.
Ковыляя мимо красно-кирпичной развалины, которая была его домом последние двадцать лет, он поднял взгляд к маленькому окну своей квартиры-студии и подумал, сколько еще пройдет, прежде чем шар для сноса доберется до нее. Реликвия времен Первой мировой напротив была снесена под фундамент для кондоминиумов всего месяц назад. Он думал о всех тех маленьких людях, которых выселят - очень старых и совсем юных, - у многих из них нет другого места. Герман покачал головой и решил, что его, скорее всего, уже не будет, чтобы это увидеть.
Пока он спешил дальше, Герман думал о своей одинокой жизни и о пустой женщине, спавшей с ним рядом тридцать лет, которая так и не научилась понимать его. Серые веревки для белья за домом Шервуда пересекались с голыми деревьями, где когда-то давно рухнула замертво его жена. День был точь-в-точь как сегодня - холодный, пасмурный, с тучами, предвещавшими снег.
Он вспомнил кладбище и тех немногих друзей, которые нашли время отдать последние почести. Ему было горько думать, что большинство из присутствовавших не придут на его собственные похороны - потому что они уже сами в основном "толкают маргаритки вверх" (то есть гниют в земле). Самое трудное в старости - наблюдать, как твои так называемые близкие исчезают один за другим, пока годы тихо проносятся мимо.
Северный ветер начал шевелить деревья, когда он наконец добрался до парка. Герман посмотрел на часы и печально покачал головой. Прогулка заняла на три минуты больше, чем вчера. Сердце дрогнуло, и он замер, не двигаясь. Тревожное ощущение прошло, и Герман пошел дальше.
Его любимую скамейку занял пропойца, укрывшийся газетами. Он прошел мимо опустившегося бродяги без особого интереса и тем более сострадания и направился ко второй лучшей скамейке у птичьей купальни. Герман скривился от боли, усаживаясь для своего любимого занятия - наблюдения за парадом прохожих.
Прошло десять минут. Тротуары были пусты.
Прошло двадцать минут. Пропойца поднялся, газеты разлетелись по земле вокруг скамейки. Он потянулся со стоном и заковылял прочь в сторону столовой Армии спасения.
Прошло еще тридцать минут. Старик все поглядывал на часы, словно ждал опаздывающий поезд. На тротуар упало несколько снежинок, но людей не было.
Температура падала, солнце начало клониться к горизонту. От холода у него немели ноги, но Герман был полон решимости не сдаваться. Он упрямо продолжал свое бдение.
Через полчаса его страдание переросло в ярость. Герман поднялся и проклял безмолвные дорожки, что ждали его в снегу.
Еще один драгоценный день прошел безрезультатно. Слезы покатились по его щекам из усталых, одиноких глаз, пока он стоял в пустом амфитеатре парка. Герман посмотрел во все стороны - но в тот день в парке никого не было.
- Зима, - проворчал старик, - худшее из всех Божьих творений.
Боль пульсировала в каждом воспаленном суставе, когда он зашаркал в холодную ночь по направлению к своей квартире. Ветер свистел в ушах и вонзался в каждую пору, как ледяной скальпель.
- О, если бы снова стать молодым, - сокрушался Герман, - обновиться еще раз, получить из раздачи другую карту тела и разума. Тогда было бы не то, что сейчас.
Его неудачи проходили перед глазами, словно тысяча клоунов с кривляющимися, нелепыми рожами. Он затыкал уши, но не мог заглушить смех, который преследовал каждый его час бодрствования.
Вдалеке впереди Герман увидел церковь, в которой молился Богу сорок лет. Она наполнила небо лучами света, поднимавшимися в облака, словно золотая лестница в рай. Старик стоял там, на ветру и снегу, и в его мысли вплыли слова двадцать третьего псалма.
Господь - Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Но он нуждался всю жизнь и так ничего и не получил.
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Ложь! Покоя, безмятежности, защищенности - этих чувств он никогда не знал.
Он подкрепляет душу мою. Неправда! Его душа умерла вместе с его молодостью и похоронена в безымянной могиле вместе со всеми его разбитыми мечтами.
Уличные фонари померкли в ярости бури. Огромные ветви деревьев вдоль опустевшей улицы ломались и падали вокруг, едва не задевая его. Ледяные пальцы ветра держали его крепко в своей арктической хватке, и он слепо двинулся вперед, шатаясь из стороны в сторону.
Сердце Германа дрогнуло, и страх сжал его смертную душу. Как глупо, - подумал он, - сомневаться в Боге, когда вечность так близко.
Он заслужил право на рай, следуя Божьим законам всю свою жизнь, а теперь, в эту ночь, которая вполне могла стать его последней на земле, обвинил Бога в своих неудачах.
Он вскинул руки к небу и закричал:
- Прости меня, Господи!
Его слова встретила стена ледяного дождя, хлеставшего по лицу, как картечь.
- Прости меня, Господи! - завопил он во всю силу легких.
И ветер подхватил его сзади и изо всех сил попытался содрать с него пальто. Он держался мертвой хваткой, затянул шарф потуже на шее, зашатался на слабых ногах и наклонился в сторону церкви. Воющий ветер кружился, как бумеранг, и с ревом возвращался ему в лицо, пока он молил о спасении. С каждой мольбой о прощении ветер дул все сильнее и сильнее.
Ковыляя так быстро, как только могли нести его ноющие, измученные конечности, он приблизился к чугунной ограде, стоявшей перед башней Бога. Но когда старик протянул руку к большой двери собора, его нога поскользнулась на льду, и он рухнул с тошнотворным глухим ударом на замерзший, липкий цемент.
- Боже! О, Боже! - закричал Герман и отчаянно попытался подняться.
Колени подогнулись, но он ухватился за чугунную ограду и выпрямился.
Он стоял под ливнем, ища убежище, крича, чтобы кто-нибудь спас его от пронизывающего холода. Герман оглядывался по сторонам, но улица была пуста. Его мольбы остались без ответа. Он пытался удержать равновесие, но ноги снова выскользнули из-под него. Когда старик ударился об обледеневший тротуар, его чувства разлетелись вдребезги, словно стекло.
Ошеломленный и умирающий, старик неподвижно лежал на тротуаре. Силы покинули его, он не мог пошевелиться. Все, что он мог сделать - это молиться.
-
