горизонте — амбар с высокой силосной башней, одинокая церковь, — вырванные из прочих человеческих целей, излучают минималистскую красоту, одновременно изящную и невыносимо печальную. Впрочем, печаль может быть уместным и даже удовлетворяющим чувством, когда едешь повидать друга, лежащего в коме, когда возвращаешься домой, но на самом деле вернуться не можешь, потому что это уже не дом.
И если этой печали нельзя было избежать, а избежать её было нельзя, она всё же не вытесняла из сердца Бобби прочие чувства и мысли. Например, страх. И Уэйна Луиса Хорнфлая.
Помимо бескрайних равнин с дикой травой, по обе стороны дороги тянулись многосотакровые поля с процветающими посевами. В густом кукурузном поле между рядами двигалась высокая смутная фигура — с такой сосредоточенностью и целеустремлённостью, что было ясно: к кукурузе это не имеет никакого отношения. Несколькими милями дальше Бобби миновал поле пшеницы, рябящее под ветром, и вдали ещё одна высокая тёмная фигура несла огромную косу, словно обрабатывала землю по методам прежнего века, хотя человек этот не обращал на хлеб никакого внимания и, похоже, спешил туда, где рассчитывал собрать куда более захватывающий урожай. Бобби проехал мимо одинокой грунтовой дороги, которая, казалось, вела в никуда, однако по ней к горизонту шагала мрачная фигура с мешком на одном плече — с суровой решимостью.
Ни одна из этих фигур не была Уэйном Луисом Хорнфлаем. Бобби-Шэм отлично знал, что ни одна из них — не Хорнфлай. Он также понимал, что человек с таким именем едва ли мог существовать и при этом ускользнуть от всеведущего поисковика Google. И всё же при каждом появлении очередной высокой тёмной фигуры он всё сильнее напрягал своё романистическое воображение, пытаясь представить, как все они могли бы быть Уэйном Луисом Хорнфлаем. Нередко смехотворная, невозможная завязка, казавшаяся мёртвой, как кучка сгнивших тюльпанных луковиц, вдруг давала зелёные побеги, потом стебли, потом роскошные цветы и превращалась в сияющий роман на сто тысяч, а то и на двести тысяч слов.
За двадцать миль до Мейпл-Гроува, когда он проезжал мимо ветряной электростанции с башнями в двести футов высотой, большая стая птиц летела там с нелепой уверенностью, где их род летал тысячелетиями. Огромные вращающиеся лопасти познакомили их маленькие мозги с понятием смертности, превратив девяносто процентов стаи в ливень из перьев, крови, рубленого мяса и костяной крошки.
Это жуткое зрелище что-то перемкнуло у Бобби в голове. Во тьму проник свет, и он понял. Он не узнал, кто такой Уэйн Луис Хорнфлай, как этот человек выглядит и где его искать. Свет был тусклый — ровно настолько, чтобы дать понять: такой человек существовал и цель, которой был одержим Хорнфлай, страсть, двигавшая им, была жестокой и бессмысленной бойней.
Тонкие волоски встали дыбом у Бобби на затылке, ледяной холод стремительно скользнул вниз по позвоночнику, как сороконожка, сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, дыхание перехватило, и яички попытались втянуться внутрь. Это была полная телесная реакция страха — прямиком из бульварного журнала тридцатых годов, разве что тогдашние нормы приличия не позволили бы включить ползущие вверх яички в перечень симптомов.
Первым его порывом было развернуть машину, рвануть обратно в аэропорт Индианаполиса, улететь в Калифорнию, а оттуда — в Токио, и уже там выбирать место, находящееся на уютно-безопасном расстоянии от Мейпл-Гроува. Если бы он составлял список своих лучших качеств, героизм не вошёл бы даже в первую десятку.
Нет, нет, нет. Он не мог бросить своих амиго. Это были лучшие друзья в его жизни. Они слишком многое пережили вместе, чтобы теперь оставить друг друга, даже если не могли до конца вспомнить, что именно пережили.
К тому же, к тому времени, как Бобби доберётся до Мейпл-Гроува, Эрни, может быть, уже выйдет из комы. Может быть, воссоединившись в родном городе, все четверо всё вспомнят, заполнят провалы в памяти. Может быть, окажется, что стёртое из их сознания не имело ничего по-настоящему страшного. Может быть, вечером они пойдут в пиццерию «У Адорно», как часто ходили туда в детстве, если она ещё не закрылась. На этот раз они смогут взять не кока-колу, а пиво или вино. Они будут много смеяться, вспоминать старые времена — теперь все они состоявшиеся люди, и никто уже не ботан. Такое могло случиться. Можно ведь писать свою жизнь, как бодрую художественную прозу, лепить себе будущее. Такое бывало. И правда бывало. Да уж, настолько гладко это, конечно, никогда не происходит, но всё равно он продолжал ехать в Мейпл-Гроув и прибыл в больницу в 4:22, надеясь, что его не зарежут с бессмысленной жестокостью.
8
Лесси возвращается домой
У Ребекки Крейн не было собственного частного самолёта, да она и не хотела им владеть, но зато она знала девяносто шесть человек, у которых такие самолёты были. Многие из них были достаточно щедры, чтобы одолжить своё воздушное судно знаменитой актрисе или иной персоне, которую однажды, возможно, можно будет безжалостно использовать для заключения выгодной деловой сделки.
В любой момент времени пятьдесят из этих людей угоняли свои самолёты куда-нибудь в далёкие экзотические края, чтобы посетить конференцию, целью которой была разработка политических мер и влияние на законодательство, не позволяющее простому народу истощать драгоценные ресурсы планеты. Из оставшихся сорока шести одни проводили уже третий отпуск за год — в Италии или на Фиджи. Другие использовали свои джеты, чтобы летать туда и обратно в более открытые юрисдикции, где некоторые практики, незаконные в США, не просто терпели, но поощряли и даже официально отмечали пышными тиснёными грамотами или памятными табличками с гравировкой, которые вручал какой-нибудь сердобольный король, мудрый сектантский вождь или благожелательный диктатор, державший эту страну железной хваткой.
Хотя владельцы таких самолётов были заняты куда более напряжёнными и важными делами, чем большинство землян, восемь-десять их великолепных летающих машин в любой момент всё равно простаивали без дела. Если ты принадлежал к правильным социальным слоям или хотя бы был «в теме», существовало секретное приложение, которое сообщало местонахождение и статус самолёта любого человека, чьё имя ты в него вбивал.
Получив от Бобби-Шэма дурные новости об Эрни Хернишене, Ребекке понадобилась сорок одна минута, чтобы выяснить: один из двух самолётов, принадлежавших её знакомому — технопредпринимателю и начинающему кинопродюсеру Холдену фон Смэку, — стоит в ангаре частного терминала при международном аэропорту Лос-Анджелеса. Один из его бортов, хотя и был полностью готов к вылету, не должен был подниматься в воздух ещё неделю. Через десять минут Холден фон Смэк
