мама оборотнем превращалась в иного человека. Это была какая-то карикатурная сумасшедшая ведьма. Она бормотала себе под нос наговоры, в коих угадывались давние беседы, всплывали чьи-то имена, порой смутно знакомые. Все это смешивалось то со слезными молитвами, то с отчаянными проклятьями.
– Плохая ночь, они же учуяли, учуяли они, я тебе говорю. Полезут, ой, полезут-полезут, окна надо закрыть, все позакрывать надо! – Валентина Тимофеевна, так звали мать Ирины, медленно, сантиметр за сантиметром, инспектировала окно в зале. В несколько слоев оно было заклеено газетами, а сверху еще и задрапировано тканью. Второе окно, на кухне, было закрыто не менее тщательно и уже проверялось несколько раз, но будет проверяться сегодня еще и еще.
Ирина провела рукой по голове дочки. От страшной раны остался аккуратный шрам, но и он скоро заживет – так действовала кровь. Вот что важно: Маришка жива, а что там бормочет Валентина – черт с ним. Оно звучит жутко, конечно, но… вот она, Марина, и с ней все хорошо.
Девочка блуждала в глубоких сновидениях, дышала размеренно и ровно.
– Не ходи, Ирин, – строго повторила мать, с которой годы обошлись жестоко: превратили одну из первых красавиц поселка в морщинистую старуху. На этот раз она сказала это спокойно, своим обычным голосом.
Ирина засомневалась на пару секунд, но затем отрицательно покачала головой. Может, ее шанс – завтра сесть на поезд и уехать из Тихого навсегда, и кто поручится, что этот шанс не последний.
– Если почувствую, что что-то не так, я сразу сюда прибегу, хорошо? А ты, главное, за Маришкой следи. Окна проверяй, ну и что там надо делать, я не знаю.
– Окна, окна! – запричитала мать и бросилась на кухню.
Когда Ирина шла к выходу, артритные пальцы матери тщательно изучали драпировку на стекле, будто больного пальпировали. В последний раз зашевелилось сомнение: стоит ли оставлять Маришку с полоумной на вид бабкой? Только ведь на самом деле она не была сумасшедшей, хоть и могла сейчас такой показаться. Просто очень давно она заглянула куда-то, куда заглядывать людям не положено. И теперь, вспоминая об этом, не могла подобрать слов, чтобы объяснить, что же такое она там увидела.
Ирина вздохнула и вышла на улицу. Она торопилась домой: вчерашняя блузка, пропитанная кровью, осталась у матери, вместо нее была нелепая футболка с мультяшками, найденная в шкафу родительского дома. Совершенно отвратительная, не считая того, что она была на размер меньше необходимого, а потому выгодно подчеркивала все Ирины округлости.
– Ирин, как? – Молодой сосед из дома напротив опять копошился в гараже и, едва завидев маму Марины, бросился к ней.
Ирина, не замедлив шага, сообщила, что все в порядке.
Мужчина опешил: яснее ясного, что ни в какой порядок он поверить не мог. Он наверняка сейчас вспоминал жуткую дыру в голове девочки и представить себе не мог, как такое могло превратиться во «все в порядке». Про кровь он, само собой, ничего не знал.
Ирине понадобилось около часа, чтобы разобраться с бардаком на голове и в одежде. Полный боевой раскрас и обмундирование, которые не оставят мужчине ни единого шанса! Это вчера Ирина хотела провести разведку. Сегодня – никаких игр, она шла на отчаянный штурм.
Все то время, пока находилась дома, Ирина, напуганная матерью, поглядывала на окна. Но ничего необычного в них не замечала.
* * *
– Какого хрена, Паша? Вот зачем?
Здоровяк неловко мялся. Очевидно, ему было стыдно. Но не менее очевидно: это был стыд ребенка, который про свой стыд забудет минут через десять, как его перестанут отчитывать.
– Да блин, как магнитом… Не знаю, не удержался!
Они стояли около двери, помеченной сектантской спиралью. Дверь была приоткрыта. Когда зашли и Саня это заметил, то застыл на месте от ужаса. К счастью, Пашка признался сразу: так и так, мол, ночью не спалось. Ну и пошел посмотреть, что там в этой странной комнате, помеченной символом. Прикрыл вроде, когда уходил, да пока их не было – сквозняком, что ли, каким открыло.
Прежде чем Саня смог сформулировать без мата вопрос, зачем ему вообще понадобилось туда идти, фотограф начал объясняться. Он эту спираль уже видел: в доказательство Пашка показал на ноутбуке скачанные с фотика снимки. К счастью, для съемок Богданова он использовал отдельную карту памяти.
Знак красовался на стенах вокзала, Дворца культуры, какого-то заброшенного дома. Не всегда в центре и на виду, скорее наоборот, где-то в уголках, будто шкодливо нарисованный детьми. Но Саня помнил: дети этой спирали никогда не рисовали.
– Ну, я вскрыл, чего такого… Не замок, а фигня без палочки. А там, в комнате-то…
Пашка театрально открыл дверь. Там ничего не было. Точнее, стояли такие же, как в их комнатах, кровать да тумбочка. Может, занавески были чуть более пыльными.
Саня подуспокоился и даже набрался смелости, зашел внутрь.
– Анне сам ситуацию объяснишь, – буркнул журналист. И почувствовал облегчение.
Глупый поступок Пашки показал, что тревожная комната с символом – всего лишь комната, а значит, совы – все еще просто совы.
– Да чего там объяснять, я прикрою ее, она и не заметит. – Пашка тоже почувствовал, что лед растаял, и осмелел. – Ну, зашел, стало быть, я вчера. Тихо старался, чтобы тебя не разбудить. А тут и смотреть нечего. Ну, огляделся, уже собирался идти отсюда. А тут – бах!
– Бах? – переспросил Саня.
– Ну да. В стекло ветка какая шибанула, что ли. Жутко в первую секунду, конечно, стало. Но потом я еще больше перетрухал, подумал, что ты проснешься.
У Сани появилось предчувствие. И было оно не просто плохим, а каким-то до крайности мерзким.
– В какое? – Саня прочистил пересохшее горло. – В какое именно окно ударила ветка?
Пашка показал на то, что было у кровати.
Саня еще верил, что ничего там не увидит. Что там будет самое что ни на есть обычное окно. Но мерзкое предчувствие только усиливалось. Стараясь не играть на собственных нервах, журналист отодвинул занавеску одним движением, резко, будто к черту ее посылал.
На стекле виднелся отпечаток, отдаленно напоминающий человеческую руку.
Глава четвертая
Помимо странного выбора места для проживания (глухие леса и болота вместо рек) и весьма замкнутого образа жизни, народ шусов выделяется и своими легендами. В них редко угадываются типичные для самых разных этносов образы и сюжеты, вместо этого этнографы с удивлением слушали совершенно самобытные истории о происхождении мира, богах и героях. Например, шусы утверждали, что мир уже закончился. Буквально.
Многие народы так или иначе предсказывают апокалипсис: от вполне известного
