Пашку, и у того едва глаза из орбит не вылезли. Обычно это
он оставался с девушкой, когда намекал какому-нибудь приятелю оставить их наедине. А теперь, по всему выходило, таким приятелем стал он сам. К его чести, быстро нашелся:
– А я… как раз думал прогуляться. Пофоткать чего…
– В темноте? – удивился Саша
– А чего такого? Много ты понимаешь! – буркнул Пашка и ушел в свою комнату собираться.
Саня улыбнулся, глядя на Ирину, и снова растерялся, не находя слов. Она решила помочь ему и, взяв под руку, спросила:
– Покажешь свою комнату?
Ирина отметила, что он не только не убрал ее руки, но даже едва заметно прижал сильнее.
* * *
Паша пытался понять произошедшее и не находил объяснения. Нет, ну бывало, что девушка выбирала не его. И Саня, надо признать, конкурент достойный: есть в нем что-то такое… На ум Пашке пришел фильм «Сумерки», который он посмотрел раз семь или восемь с разными пассиями. И ни разу не досмотрел. Так вот, в том фильме играли такие готичные красавчики, и было в Сане что-то от них. Загадочность эта его, умные словечки, печальный взгляд.
Так что окей, не вопрос, проиграть ему было не стремно. Но чтобы вот так, всухую?! Чтоб вообще без шансов? Даже жены Пашкиных друзей, не то что девушки – жены! – и те нет-нет да стреляли в Пашку глазами. А тут полный игнор! Сплошной лед! Зеро! Зато на Саню каким взглядом смотрела!
Пока собирался, Пашка слышал смех Ирины и то, что мог бы назвать «беседой» только человек, который вообще ничего не понимает в отношениях мужчин и женщин. Они мурлыкали как кот с кошкой и несли полную чушь, просто наслаждаясь звуками голосов и обществом друг друга. Пашка сто тысяч раз был в таких ситуациях (по другую сторону стены!), поэтому знал, чем это все закончится. То, что Сане сегодня обломится, было надежнее новенькой «Лейки».
Ладно проиграть! Проиграть – это одно. Но слушать, как они там, за стенкой, будут… Нет, увольте. Поэтому Пашка набил сумку всем оставшимся с поезда алкоголем, взял фотик со вспышкой и покинул гостиницу раньше, чем его самолюбию устроили фаталити.
Прогулка под фонарями заняла от силы минут пять. Дальше придется либо вернуться, либо уйти из центральной части поселка, нырнув в темноту большей части Тихого. Чтобы принять решение, Пашка заглянул в сумку: всего три бутылки пива расстраивали. Зато радовала непочатая бутылка коньяка: он в поезд брал две, а прикончили они только одну.
Пашка мысленно похвалил себя за запасливость. Мысль эта перекинулась на то, какой он вообще по жизни молодец. А оттуда сознание уперлось в «ну и как на такого молодца можно было не обратить внимание?», так что фотограф опять загрустил. Сердечную тоску он всегда решал просто. Шел в ближайший бар и уходил оттуда с самой красивой свободной девчонкой. Иногда свободной она становилась как раз из-за Пашки. Только вот баров в ближайших километрах ста не предвиделось.
– Что за хреновый день! – выругался Паша, открыл пивко и шагнул в темноту. – А вечер – так вообще…
* * *
Это было давно.
В Тихом стояло бабье лето, и потому мальчик снял куртку и разложил ее на разрушенном бетонном блоке. Так они с девочкой могли сесть, не испачкавшись. Он водил ногой по земле, таская носком ботинка желтые, уже успевшие опасть листья. Девочка насмешливо за ним наблюдала.
– Ну, рассказывай! – потребовала она.
– Нет, – ответил мальчик, еле сдерживая слезы.
– Ну и ладно! Не хочешь – как хочешь! – Она сделала вид, что ей все равно. Хотя знала: если он так и будет молчать, она не выдержит и продолжит допрос.
Но он не смолчал. Подумал, что она все равно скоро узнает. Не сегодня, когда пойдет гулять, так завтра, когда придет в школу.
– Я кое-что рассказал пацанам… по секрету! А они теперь смеются.
– Что рассказал?
Он опять замолчал, и она толкнула его локтем.
– Ну больно же! – возмутился мальчик.
– Говори давай!
Он вздохнул, набрался смелости и выпалил:
– Я никогда не целовался!
Девочка вопросительно подняла брови и рассмеялась. Он вскочил и начал вытаскивать из-под нее куртку:
– Отдай! Все, я домой!
– Погоди… И всего-то? Только из-за этого?
Мальчик непонимающе уставился на нее. Как это «и всего-то?». Ребята и за куда меньшее могут засмеять, а учиться аж во втором классе и ни разу не поцеловать девчонку – это, конечно же, самый страшный из возможных позоров в жизни.
– Все уже целовались!
– Кто все? – спросила девочка, с лица которой не сходила усмешка.
– Ну… все! Генка вон еще в детском саду! С Машкой.
– Врет твой Генка! Мы когда в старшей группе были, он за Машкой весь год бегал, а ей вообще Коля нравился!
Мальчик посмотрел на девочку удивленно:
– Реально?
– Ага, можем завтра при всем классе у Машки спросить! Дурак твой Генка, от него пахнет противно, и все девочки помнят, как он на физкультуре описался, так что никто с ним целоваться не станет!
Мальчик на мгновение улыбнулся, но затем опять нахмурился:
– Ну и что, что Генка врет. Все равно стремно, что я никогда не… ну…
Девочка вздохнула. Взяла его за руку и не дала вырваться, когда он попытался.
– Да стой ты… Ну хочешь… хочешь, я тебя поцелую, Саш?
Он посмотрел на нее, но быстро отвел взгляд. Лицо запылало.
– Ты прикалываешься да, Ирин?
Она не прикалывалась.
Это было давно. Но сейчас у Сани было такое ощущение, будто всех этих лет не случилось. Будто невидимая рука тогда, в детстве, приподняла его, вынула из потока времени, а затем опустила обратно – уже в сегодняшний день. Вот они сидят в гостиничном номере, за неимением места – оба на кровати. Пьют вино. Смеются.
– А помнишь, вы решили искупаться на Стройке? – спросила Ирина.
Саня закатил глаза.
– Ты знала? – удивился он.
– Все знали! Вас половина поселка видела, когда вы чумазые оттуда убегали.
Как-то летом они гуляли и забрели на Стройку. Она находилась на северной окраине поселка, а что именно советская власть собралась возвести на том месте – одному богу известно. Но что-то большое, размером не меньше школы. Вырыли немалых размеров котлован, успели заложить фундамент и кое-где плитами возвели этаж-другой. На этом самом моменте работа встала.
Котлован регулярно топило, и в тот день у кого-то из парней возникла гениальная идея: использовать Стройку как бассейн. Вода была отвратительно грязной, с какой-то маслянистой пленкой на поверхности. Пахла даже хуже, чем выглядела: вонь была не просто неприятной, а удушающей.
Все
