косынках и мускулистые парни. Аккуратные деревенские домики из бревен, всенепременно – с резными наличниками, обрамляющими окна.
Тихое же представляло собой рытвины, болотистого вида опушки, а вокруг всего этого – мрачный гнилой лес. Повсюду валялись черт разбери откуда взявшиеся строительные плиты, ржавели корпуса брошенных автомобилей, укутанные крапивой высотой с человеческий рост. Дома, в основном наспех построенные бараки, уже давно почернели и косились, у некоторых не хватало целых кусков, будто доски из них растаскали, чтобы построить что-то другое. Вот только, судя по виду, ничего тут не строили лет уже тридцать – ни одного нового домишки.
По всему выходило, что где-то Пашку обманули. Оставалось выяснить, кто именно его поимел: художники с фотографами или Тихое.
– Пост… блин… апокалипсис, – сказал фотограф, глядя на сгоревшие развалины барака. – Реально, блин, «Фоллаут» какой-то.
В этот-то момент Пашка и услышал стон. Посмотрел в сторону источника звука и тут же оказался в ловушке панической атаки: на мгновение показалось, что коньяк ему подсунули паленый и он ослеп. Однако скоро бездонная темнота обретала очертания. Увиделось, что дорога, на которой стоит Пашка, резко идет вниз, где в лунном свете блестела мокрая грязь. Оттуда торчало что-то похожее на покосившиеся обелиски – глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть, а мозгу, чтобы осознать: перед ним сваи и плиты какого-то недостроя.
– Мм… – Стон повторился, в этот раз громче.
Пашка вздрогнул, потому что стон показался каким-то слишком уж высоким, почти детским. И было в нем столько боли, что фотограф инстинктивно бросил сумку и шагнул вперед, к спуску с обрыва. Но в этот момент услышал очередной крик, совсем даже не детский и со спины. Оглянулся – никого. Голос показался знакомым – на батин похож.
– Мм! – опять со стройки.
Пашка вздохнул и стал спускаться.
Через пару более-менее уверенных шагов нога ступила-таки на мокрую почву и оттого сразу потеряла опору. Пашка силился удержаться, хватался руками за растущую на склоне спуска траву, но правая была занята коньяком, а левая так и не нашла в темноте ничего вразумительного. Так что остаток пути вниз Пашка катился на заднице, поминая всех матерей.
Уже внизу он задумался: какой, к черту, ребенок? На дворе ночь, и заброшенная стройка отнюдь не то место, где в этот час можно застать детей. Но тут Пашка вспомнил истории, которые ему рассказал Саня, о том, что Тихое – это тебе не Арбат и даже не Люберцы. И то, что казалось невозможным там, здесь вдруг становилось гипотетически вероятным.
Пашке в голову полезли мысли об алкашах-родителях, которые допились до того, что ни черта уже не соображали и ничего в них человеческого не осталось. Которым пофиг на ребенка. А то и хуже: они его били, как только под руку попадался, и вот несчастный малыш сбежал, оказался на этой огромной заброшенной стройке, где из-за недавнего дождя воды по колено. Может, от этой сырости он попытался забраться куда-нибудь повыше – звук-то слышался со стороны вон тех двух этажей, возведенных голыми плитами с дырами для окон. Там вроде и лестница какая-то виднелась. И вот там-то этот ребенок не заметил какой-нибудь выступающей железяки, валяющегося куска блока, а то и вовсе дыры в перекрытиях и шибанулся. И все, что несчастный может сейчас, – это вот так пронзительно стонать.
Несмотря на омерзение из-за воды, затекающей в обувь, Пашка поспешил в сторону скелета здания, которое, судя по всему, никогда не будет достроено. Пару раз запнулся о борта фундамента, ругался, но продолжал идти.
– Дрянь, вот же дрянь! – вскрикнул Пашка, когда в очередной раз споткнулся и завалился вперед, не уйдя с головой в воду лишь потому, что успел выставить руку. А в следующее мгновение он увидел кончик арматуры, торчащий из воды точнехонько напротив глаза.
Будь арматура сантиметров на пять подлиннее или не успей Пашка выставить руку, и…
– Дрянь! – повторил Пашка и продолжил идти медленнее, предварительно прощупывая ногой, что там впереди.
Снова послышался стон. Звучал он гораздо ближе, и к нему примешались какие-то чавкающие звуки. Пашка решил, что это плеск воды: видимо, ребенок силился встать, отсюда и звук.
Фотограф добрался до внутренней части здания. Лестница наверх и правда была. Значит, не показалось. Пашка замер, прислушиваясь. Уловил чавкающие звуки и сначала подумал, что это бьющаяся о стены вода, но глянул вниз и понял, что вода спокойно себе стоит, не плещется и такого шума издавать не может. Звук шел откуда-то сверху.
– Мммммм! – Стон повторился, на этот раз гораздо громче и с хрипотцой, для ребенка совершенно нехарактерной.
Пашка отступил на шаг – так удивили его новые тональности, которые он не мог расслышать раньше.
«Может, он горло повредил или легкое?» – подумал Пашка. Но дальше двигаться стал осторожнее, стараясь не шуметь. Чем выше он поднимался по лестнице, тем отчетливее слышал и чавканье, и стоны, которые практически не смолкали. Поднявшись на то, что должно было стать вторым этажом здания, Пашка заглянул за угол. Воняло отвратительно – фекалиями и какой-то тухлятиной. В углу сгорбилось нечто, и оно, очевидно, жрало.
Если бы не стоны, вполне человеческие, Пашка бы предположил, что в поселок забрело дикое животное. Но хотя в угол попадало совсем немного лунного света, по всему было похоже, что там находился именно человек. Подробностей, впрочем, было не разглядеть, да и не хотелось. Пашка начал медленно отступать, и вот в этот-то самый момент человек в углу замолчал и встал.
Ясно было, что присутствие Пашки обнаружили. С другой стороны, даже встав в полный рост, фигура выглядела тщедушной и была на полторы головы ниже фотографа, и оттого страха поубавилось.
– Эй, дружище, слышишь? – сказал Пашка, и эхо слегка поиграло его голосом, швыряя от стены к стене. – Извини, я не знал, что тут… Короче, я сваливаю, лады?
– Мммммммм!!! – застонал неизвестный. Надрывно и как-то злобно.
– Давай ладом! – произнес фотограф громче. – Я ухожу, все! Я вот даже знаешь чего… Я тебе тут оставлю… коньяк! Хороший!
Пашка медленно наклонился, поставил бутылку, а затем сделал еще несколько шагов назад. Неизвестный вдруг повернулся. То, что еще недавно представлялось капюшоном, оказалось спутанными волосами. Их будто никогда не касались ни расческа, ни шампунь.
Пашка неожиданно уперся в стену. Он глянул назад, и до него дошло, что двигался он в неправильном направлении.
– Идиот! – отругал себя фотограф. Он забыл, что, поднявшись на лестницу, сделал не один поворот, а несколько, прежде чем оказался в помещении со стонущим… кем бы он там ни был.
Плиты стояли как попало, только намечая будущие стены, и, хотя
