склонился вперёд, как заговорщик, и наклонил голову влево. - Видишь ту американку вон там?
Бак прищурился, и это, казалось, помогло ему не потерять ориентацию. Молодая женщина сидела за парой столиков от них. У неё был смуглый цвет лица, волосы цвета воронова крыла и глаза с длинными ресницами. Напротив неё сидел невысокий парень с седыми волосами, который, как предположил Бак, был примерно его ровесником. Но в отличие от Бака, он выглядел как богатый придурок. Дело было не в одежде в стиле преппи и не в кожаных лодочных туфлях. Дело было даже не в дорого выглядящих часах на его запястье и не в том, что он не носил носков с этими туфлями. Просто от него веяло богатством, той самоуверенностью, которую можно было носить как корону, когда в жизни не о чем беспокоиться. Бак ненавидел таких придурков, как он.
Он сказал Шелби: - Похоже, она занята.
— Она не занята. Это её дедушка. Но она меня так не интересует. Я подслушал их разговор, когда играл в бильярд…
Он застегнул молнию, когда Мамма-сан подошла с виски «Джим Бим» со льдом для Бака.
— У тебя новый друг, Бак? Вау! Молодец, — сказала полная женщина средних лет на пиджин-английском. - Сколько у тебя теперь подруг? Две? Но эта — красавица.
- Мне нравится это место, — сказал Шелби, наблюдая, как Мамма-сан удаляется, размахивая ногами.
- Я уже много раз приглашал тебя сюда.
- Как будто у меня нет ничего лучше, чем сидеть с старым пьяницей.
Бак фыркнул. - Ты и сам уже не молодой.
— По крайней мере, я ещё трахаюсь. — Он поднял пиво.
Бак поднял стакан и сделал большой глоток. Виски прожёг себе путь по горлу и согрел желудок.
— Так вот, та девчонка вон там и её дедушка разговаривали, — продолжил Шелби. — Парень — ветеран, как и ты, — только не наряжается в свою старую форму, как придурок.
Бак был в черном берете и полевой рубашке; это был его стандартный наряд почти каждые вечера, когда он отправлялся в город знакомиться с женщинами. Он сделал второй глоток виски, а потом хрустнул кубиком льда.
— Он был крысой, — сказал Шелби.
— Крысой?
— Туннельной крысой. Один из тех ублюдков, которые ползали по тем туннелям в поисках «маленького человечка.
— И что?
— Так вот, завтра он снова спускается в какие-то туннели, где-то в Хобо-Вудс.
Хобо-Вудс находился примерно в пятидесяти милях к северу от Сайгона и чуть западнее «Железного треугольника. - Во время операции «Серкл Пайнс» в 1966 году 5-й пехотный полк обнаружил там обширную систему подземных бункеров и туннелей… и совершенно новый вид партизанской войны, который будет преследовать «Дядю Шугара» до конца войны.
— Молодец, — сказал Бак, гадая, к чему клонит его друг. — А я что, похож на того, кому это, блядь, не по фигу?
— Разве тебе не интересно, почему он возвращается в эти туннели спустя пятьдесят лет после войны?
— Полагаю, ты сейчас мне это и расскажешь.
— Он оставил там что-то важное.
— И что, черт возьми, это может быть?
- Не сказал. Но он вернулся во Вьетнам спустя столько лет, чтобы это забрать, так что там, наверное, что-то важное. Должно быть, что-то действительно важное.
Бак нахмурился, хотя в животе у него бурлило нечто, что можно было бы назвать волнением (чуждое старику Баку чувство). - Ты имеешь в виду…
- Золото, чувак! — тихо шипел Шелби.
- Золото?
- Или наличные. Это же ты мне рассказывал все эти чертовы истории!
Бак откинулся на спинку стула, ошеломлённый. Он посмотрел на «туннельную крысу»… и тот уже не казался ему таким богатым придурком. На самом деле, Баку не составило труда представить его молодым парнем, покрытым грязью и потом, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, готовящимся залезть в нору.
Там, внизу, что-то важное, — подумал он.
Что-то действительно важное.
Beaucoup dinky dau — это выражение Бак подхватил во время войны. Оно представляло собой смесь французского и вьетнамского и означало «очень безумное. - У каждого ветерана была своя история «beaucoup dinky dau, - если ты был готов слушать, и за эти годы Бак слышал немало очень, очень безумных историй.
Тем не менее, истории, которые сейчас заставляли его вялый ум работать на полную, касались солдат, участвовавших в операциях по поиску и уничтожению в районе Кучи. Ему было известно как минимум о полудюжине случаев, когда патрули находили холщовые мешки, набитые американскими долларами, или деревянные ящики, заполненные китайским золотом. Обычно солдаты сообщали по радио о находках своему старшему сержанту. Однако Бак слышал рассказы о подозрительных отрядах, которые набивали свои рюкзаки добычей и, вернувшись в тыл дивизии, отправляли её домой, в Штаты, не вызывая ни у кого подозрений.
Что наводило на вопрос: был ли этот богатый ублюдок одним из тех счастливчиков, которые наткнулись на импровизированный банк вьетконговцев и оставили добычу себе? Это объяснило бы ту ауру богатства, которая его окружала. Этот мудак всю свою жизнь жил за счёт нечестно нажитых денег. И если это так, то вернулся ли он, как предполагал Шелби, сейчас во Вьетнам, чтобы забрать наличные, золото или что-то ещё, что ему не удалось вывезти из страны во время войны?
- Боже, Боже, Боже, — пробормотал Бак про себя, задумчиво потирая щетину на подбородке. Затем он обратился к Шелби: - Где, ты говорил, находится этот участок туннелей, о котором ты слышал, как они говорили?
- Где-то в Хобос, в какой-то деревне.
- В этом есть смысл, — подумал Бак. Именно так и зарождались все эти туннели. Какая-нибудь семья прокапывала туннель под своей хижиной, и он соединялся с другими, которые копали их друзья и соседи, а потом все вместе продолжали копать, соединяя свою деревню с другими деревнями, пока вдруг не появлялись тысячи туннелей, протянувшихся на сотни миль, от Сайгона до границы с Камбоджей.
Он спросил: - Хочешь проследить за ним до деревни?
Шелби кивнул. - Посмотрим, что он принесет. А что, блядь, тебе завтра делать?
- А если это целое состояние наличными… он просто так нам его отдаст?
- У тебя же все еще есть тот пистолет, да?
Он имел в виду «Кольт» калибра .380, который Бак незаконно купил в Камбодже несколько лет назад. - Я ни в кого стрелять не буду.
