Арина Веста - Алмазная скрижаль

– Да… Петр Маркович работал хирургом, заведовал клиникой, но после того, как пропал его единственный сын, он оставил работу.

– Я просто не могу больше оперировать, сердце не выдерживает, боюсь упасть со скальпелем в руках, – признался Петр Маркович.

– А Вадим Андреевич… помогает нам не по службе, а по дружбе…

Бабка Нюра лишь головой покачала, смекнув вежливую неправду.

Вадим перехватил Ликин взгляд. Как похорошела она за дни и недели их скитаний. Ее городская рассеянность исчезла, движения стали отточенны и легки. Ровный загар бархатно оттенял глаза, глубоко и нежно смотревшие на мир, а припухлые, чуть обветренные губы еще ярче рдели от ветра и солнца. Ее живость и сообразительность в непростом походном обиходе проявлялись все чаще, по мере того как они углублялись в леса и топи Белой Индии. Все эти дни и ночи он жил, задыхаясь от счастья, от ее опасной и безгрешной близости.

В горницу вошел насупленный Герасим, с плеча брякнул на половички раздутый рюкзак, весь в паутине и плесени, на сгибах даже мох седой пророс. Петр Маркович склонился, разглядывая рюкзак.

– Это Юрин. Я сам его штопал, вот сметка. – Он растянул на пальцах ткань, на швах проступили белые капроновые стежки. – Простите, я не смогу. – Он отвернулся к стене, шаря по карманам таблетки.

Вадим отстранил Петра Марковича от рюкзака. Он с осторожностью извлекал на свет заблудившиеся вещи и выкладывал их на половик.

Скомканную перчатку из черной кожи, похожую на мотоциклетную крагу, Вадим положил отдельно. В памяти мелькнуло искаженное мукой иссиня-бледное лицо мертвого Дрозда.

– Не хватает фотокамеры. – Петр Маркович болезненно морщился и тер взмокший лоб.

Герасим, доселе равнодушно наблюдавший шумную возню куриц за окном, очнулся и, смущенно крякнув, ушел на поветь, где под сенным ворохом, обернутая рогожкой, почивала его тайная утеха, черная тушка фотокамеры «Аполло».

– Да она, похоже, заряжена. – Вадим покрутил в руках камеру. – Где нашли рюкзак?

– Да его лесной поп нашел. Ераско, слышь ты, стукан каменный, отвези товарищей за озеро, пусть сами поспрошат.

– Сегодня не повезу, – отрезал Герасим, ревниво оберегая отца Гурия от вторжения приезжих. Не объяснять же им, что среда и пятница – дни непрерывной молитвы. – А завтра… надо подумать.

– О, да тут на дне что-то еще припрятано…

Вадим Андреевич нащупал округлый сверток в потайном кармане на самом дне рюкзака. Развернув темную заплесневелую тельняшку, следователь извлек серебристое широкое кольцо. Это был тускло блестящий кованый налобный обруч. Чеканный узор густо покрывал его поверхность. По нижнему краю вилась надпись, похожая на прихотливую славянскую вязь.

– Это, вероятно, самое ценное из найденного ребятами.

Гликерия приняла обруч на вытянутые ладони, поднесла к свету:

– Эти буквы очень похожи на Златую Цепь… Но я не могу прочесть…

В ее глазах плыл слезный туман. Луч солнца скользнул по полированному серебру, и обруч стал горячим, словно его нагрели на открытом пламени. Лике стало больно.

Вадим вынул обруч из ее рук и долго смотрел на орнамент из сплетенных букв.

– А знаете, Лика, мне бабушка в детстве рассказывала о буквах, которыми до потопа писали. Только писаны они были не пером, а огнем. Эти грамотки Белый старец людям давал. Он в лесах людей спасал, на дорогу выводил и в руку обязательно грамотку вкладывал.

– Судя по антропологическим параметрам, эта корона принадлежала какому-то богатырю, – проговорил Петр Маркович.

– Нонче-то перевелись богатыри… – заметила бабка Нюра.

– Давай, мать, подумаем, где спрятать клад, на время, разумеется. – Вадим Андреевич обернул обруч чистым полотенцем.

– Посмотрите, это же кровь. – Петр Маркович сжимал в руках тельняшку, местами она побурела и пошла зеленью.

Гликерия заплакала, больше не сдерживая себя. Бабка Нюра обняла ее большими крестьянскими руками, укачивая, как ребенка.

Вечером сваренные банным жаром мужчины отпивались травяным чаем в горнице, а хозяйка помогала Гликерии управиться с незнакомым банным обиходом. Темна, тесна и приземиста была бабкина «байна», но после всплеска горя казалась она Лике волшебной кузницей неведомого лесного народца. Все здесь утешало ее, словно по косам гладила теплая, родная рука. Бабка Нюра заварила крутым кипятком ромашку, березовый лист и молодую крапиву. Травяные настои шибали ярым душистым парком.

– У меня в костях холод разгнездился, не согреюсь я, а ты крепче парься, девушка. Косы-то расплесни. Вот, почитай, весь здешний народ в байнах родился, в байне-то к земле ближе… Земля-то она тоже – Мать-Родиха.

– Бабушка, а где душа бывает до того, как на свет появится?

– Да где… Дело известно… живет себе с Богом в Прави. Душа-то на материн зов семь недель идет, по семи мирам подзвездным, через семь больших планид, до мира лунного, пока зарод созреват. У староверов так сказано: вот Ангел-По кров материн берет части у земли, у воды али у железа, у камени, у дерева, у огня, у всякой смертной вещи. Соберет все, и дух-то и зародится от того Камня Несекомого.

– А что это за Камень?

– Камень-то? Того мы не знат, так старики сказывали, что все от Камени того… И стоит он посредь лесов на незнаемом острове. Ты слушай меня, девушка, слушай, не то помру, так некому и баять будет. А лучше-ка разоблакайся, голубеюшка, а то парок перестоит.

Лика смущенно мялась, переступая на черном обжигающем полу. В банных сумерках восковой свечой светилось ее тело, узенькое в поясе, с широковатыми, но гибко и изящно развернутыми бедрами, розово блестела дерзкая, не обмятая грудь. Волосы влажной русой волной покрывали послушную золотистую шею, прямые плечи, нежную, как у ребенка, спину. Жар уже начинал донимать, пощипывал брови, сушил лицо.

– Ну вот, и дородно, управились мы с тобой. – Бабка Нюра плеснула медным ковшиком-коньком на каменку. Густая тьма запыхала в углах, задышала, погладила тело теплой шероховатой рукою. – Эсколь ты красива, девушка. Ладна, гладковолоса, ну чисто парням пагуба! Ты девка али взломана уже? – вдруг приступила она к Лике, словно та была ее непутевой внучкой.

– Девка… – Не отвечать повелительнице ночной баньки было почти опасно.

– Береги девичесть-то… «Се – внутренняя крепость…» – так у глуховеров в «Страшных книгах» писано. «Се врата святые, жизневратные…» – Бабка обмахнулась от жару и зашептала что-то глуше про тайное, бабье. – Дай-ка, голубеюшка, огнем тебя почищу. Заново родишься, беду и тоску забудешь. Белу сорочицу на тебя надену, как опосля крещения, а чтобы зло к тебе дорогу забыло, стену огненну поставлю…

Бабка Нюра засветила огарочек тонкой церковной свечки и, распрямив Лику на жарком полке, принялась водить свечой, чертя огненные знаки над нею и под нею. Она глухо бормотала молитву, и легче пуха становилось тело девушки, растянутое на жарком полке, лишь раз она заметалась, скорчилась, поджав к животу колени, но бабка тут же прижгла в воздухе свечкой что-то, видимое ей одной.