— Я вас не ударю, не прикоснусь к вам. Но вы расскажете мне все, что я хочу знать, поскольку только ради этого вы и существуете на этой земле.
В ее глазах блеснуло любопытство.
— Вы всегда делаете то, что от вас хотят, так? Никому ни в чем не можете отказать. Именно этого я и жду от вас, Реджина. Я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы, и вы на них ответите, потому что это единственное, на что вы пригодны, — отвечать на вопросы.
Она выжидающе смотрела на него.
— Вы встречались с Эрнстом Эндрю Купером?
— Нет.
— Вы лжете.
— Неужели?
Подавляя сочувствие и сострадание, Дэн добавил льда в голос и поднял над головой кулак, хотя и не собирался пускать его в дело.
— Вы знаете Купера?
Она не ответила, но ее глаза восхищенно уставились на большой кулак.
И тут его осенило, он изобразил злость, которой не чувствовал.
— Отвечай мне, сука!
Она дернулась от грубого обращения, но не потому, что испугалась. Дернулась от радости, предчувствия боли. Грубое слово оказалось тем ключом, которое открыло ларчик.
— Пожалуйста, — она не сводила глаз с кулака.
— Возможно.
— Тебе же хочется.
— Возможно… если ты скажешь все, что я хочу знать. Купер?!
— Они не называли мне фамилий. Я знала какого-то Эрни, но не знаю, Купер он или нет.
Дэн описал мертвого миллионера.
— Да, — она переводила взгляд с кулака на глаза Дэна и обратно. — Это он.
— Тебя познакомил с ним Вилли?
— Да.
— Джозеф Скальдоне?
— Вилли… познакомил меня с парнем, которого звали Джо, но его фамилии я не знаю.
Дэн описал Джозефа Скальдоне. Она кивнула:
— Да, это он.
— Нед Ринк?
— Не думаю, что встречала его.
— Невысокий, коренастый, довольно-таки уродливый мужчина.
Она начала качать головой, когда он еще говорил.
— Нет, никогда его не встречала.
— Ты видела серую комнату?
— Да. Иногда она мне снится. Я сижу на том стуле, и они делают это со мной. Шок. Электричество.
— Когда ты это видела? Комнату? Стул?
— Несколько лет тому назад, когда они красили стены. Устанавливали оборудование, готовили…
— Что они там делали с Мелани Маккэффри?
— Не знаю.
— Не лги мне, черт бы тебя побрал! Ты такая, какой тебя хотят видеть, ты делаешь все, чего от тебя хотят, всегда то, чего от тебя хотят, так что прекрати врать и отвечай мне!
— Нет, правда, я не знаю, — кротко ответила она. — Вилли никогда мне не говорил. Это был секрет. Важный секрет, который должен был изменить мир. Это все, что мне известно. Он не посвящал меня в свои дела. Его жизнь со мной не пересекалась с его работой с этими людьми.
Дэн по-прежнему стоял над ней, а она по-прежнему сидела в углу, и, несмотря на театральность своих угроз, ему эта роль претила.
— Какое отношение имел оккультизм к их экспериментам?
— Понятия не имею.
— Вилли верил в сверхъестественное?
— Нет.
— Почему ты так говоришь?
— Ну… потому что Дилан Маккэффри верил во все, призраков, вызов духов и даже гоблинов… а Вилли его высмеивал, ругал за доверчивость.
— Тогда почему он с ним работал?
— Вилли считал Дилана гением.
— Несмотря на его суеверия?
— Да.
— Кто их финансировал, Реджина?
— Не знаю.
Она чуть шевельнулась, с тем чтобы халат раскрылся больше, едва ли не полностью обнажив одну полную грудь.
— Говори, — в голосе Дэна звучало нетерпение. — Кто оплачивал их счета? Кто, Реджина?
— Клянусь, я не знаю.
Он сел на диван рядом с ней. Взял за подбородок, повернул лицом к себе, не мягко, без нежности, в продолжение угрозы, которую поначалу символизировал вскинутый кулак.
И хотя угроза вновь ничего не значила, Реджина на нее отреагировала. Именно этого она и хотела: чтобы ее унижали, чтобы ею командовали, заставляли подчиняться.
— Кто? — повторил он.
— Не знаю. Действительно не знаю. Я бы сказала, если бы знала. Я бы сказала все, о чем бы ты ни попросил.
На этот раз он ей поверил. Но подбородок не отпустил.
— Я знаю, что Мелани Маккэффри подвергалась в серой комнате психическому и физическому насилию. Но я хочу знать… Господи, я не хочу этого знать, но должен… было ли еще и сексуальное насилие?
Хотя Дэн держал Реджину за подбородок, голос ее звучал сдавленно:
— Откуда я могла это знать?
— Ты бы знала, — настаивал он. — Так или иначе почувствовала бы, пусть Хоффриц рассказывал тебе о происходящем в Студио-Сити не так уж и много. Он мог не говорить, какие ставил цели, экспериментируя с девочкой, но похвастал бы, если б установил над ней полный контроль. Я в этом уверен. Мы с ним не встречались, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы в этом не сомневаться.
— Я не верю, что там было что-то сексуальное.
Дэн с силой сжал ее подбородок, и она поморщилась, но он увидел (с отвращением), что ей это понравилось, поэтому ослабил хватку, но руку не убрал.
— Ты уверена?
— Почти наверняка. Ему бы хотелось… овладеть ею. Но, думаю, ты прав. Если б он это сделал, то сказал бы мне. Если бы она стала…
— Но он даже не намекал на это?
— Нет.
У Дэна отлегло от сердца. Он даже улыбнулся. По крайней мере, ребенка не подвергали сексуальному насилию. Потом он вспомнил, что пришлось вынести девочке, и улыбка исчезла.
Он отпустил подбородок Реджины, но остался рядом с ней на диване. И в тех местах, где его пальцы соприкасались с нежной кожей, выступили красные пятна.
— Реджина, ты говорила, что не видела Вилли больше года. Почему?
Она опустила глаза, склонила голову, плечи поникли еще больше, она вжалась в угол дивана.
— Почему? — повторил Дэн.
— Вилли… устал от меня.
От этой слепой любви к Хоффрицу Дэну стало дурно.
— Он больше не хотел меня. — Таким тоном говорили бы о безвременной смерти от рака. Нежелание Вилли обладать ею было, безусловно, самым страшным, что могло случиться. —Я делала все, что он хотел, но… я его больше не интересовала…
— Он просто прогнал тебя?
— Я ни разу не видела его после того, как он… велел мне уйти. Но мы изредка разговаривали по телефону. Должны были разговаривать.
— Должны были разговаривать по телефону? О чем?
— О других, кого он посылал ко мне. — Голос Реджины сошел на шепот.
— Каких других?
— Своих друзьях. Других… мужчинах.
— Он посылал к тебе мужчин? —Да.
— Для секса?
— Для секса. Для того, что они хотели. Я делала все, что они хотели. Ради Вилли.
Да, мысленный образ Вильгельма Хоффрица, который нарисовал себе Дэн, становился все более отвратительным. Этот человек был вампиром.
Он не только полностью поработил Реджину, используя ее для удовлетворения собственных сексуальных потребностей, но и потом, когда она ему надоела, продолжал контролировать ее и подкладывал под других. Вероятно, сам факт, что ее продолжали использовать, доставлял ему наслаждение, говорил о том, что его хватка не слабеет. Он определенно страдал психическим заболеванием. Хуже того, просто повредился умом.
