Может, она и права. — Дюваль откинул бутылку и сделал холодный, горький глоток. — В любом случае, я расследую крушения, и занимаюсь этим двадцать лет. Слишком поздно пробовать себя в живописи.
— Ну что ж. Это хорошо, что вы с дочерью близки. Я близок с отцом. В течение пары лет после расстрела в школе Кеннеди я звонил ему каждый вечер, и ему приходилось проговаривать со мной мою очередную паническую атаку. До сих пор удивляюсь, как он это терпел. Что я не довёл его до изнеможения всей своей тревогой, стрессом и паранойей. Он слушал это, звонок за звонком, и всё равно говорил, что любит меня, перед тем как пожелать спокойной ночи.
— Ну, это практически и есть суть работы. Слушаешь, а потом говоришь, что любишь их, что бы они там ни сказали. Я рад, что вы не торговец наркотиками, Мартин. Вы выбрали карьеру, построенную на помощи детям в беде. У вас хороший вкус в книгах. Было бы жаль, если бы мне пришлось арестовать вас за причастность к двадцати восьми смертям.
— Ну, но я был не совсем честен насчёт, знаете, всего.
Дюваль слегка повернул голову и подождал.
— Я и правда сказал Одри Джованни не садиться в поезд, — сказал Мартин.
Дюваль подождал продолжения, но Мартин смотрел повторы с весеннего тренировочного матча на телевизоре за барной стойкой, казалось, решив, что больше говорить нечего.
— Зачем вы это сделали? — спросил Дюваль.
— Потому что если бы она сделала это, она бы погибла в крушении поезда, — сказал Мартин. — Она и её мать обе. Даже так, я бы ничего ей не сказал, если бы она сама не подошла спросить, всё ли со мной в порядке. Она кажется по-настоящему милой девчонкой. Слишком милой, чтобы умереть, ещё даже не успев пожить.
Дюваль сказал: — Как вы узнали, что поезд сойдёт с рельс?
— Я не знал, что он сойдёт с рельс. На борту могла быть бомба. Или стрелок, как Тимоти Берк. Я просто знал, что если она сядет, она умрёт. Как и остальные.
Дюваль сделал крошечный глоток пива и обдумал, что говорил ему Мартин. Парень всё ещё не смотрел на него, его взгляд был прикован к телевизору.
— Здесь шумно, да? — сказал Мартин.
— Да.
— И только мы разговариваем.
— Да, только мы.
— Никакого Оутса. Вашего бэк-вокалиста здесь нет.
— Почему важно, что здесь шумно и что только мы, Мартин?
— Потому что я сейчас расскажу вам какую-то совершенно безумную хреновину. Но, по-моему, здесь слишком шумно, чтобы вы могли записать меня на телефон, а если вы когда-нибудь повторите хоть что-то из этого, я скажу, что вы были пьяны или с ума сошли, и люди мне поверят, потому что это и правда какая-то совершенно безумная хреновина.
Дюваль сплёл пальцы. — Как вы узнали, что они умрут? Люди, садящиеся в поезд?
— Потому что у них была компания, когда они садились в поезд, — сказал ему Мартин Лоренсен. — Они не были одни. Никто из них. Когда ты умираешь, ты не одинок. Они всегда там, в конце, чтобы забрать тебя.
— Они? — спросил Дюваль, кожа на его предплечьях покрылась мурашками. В кафе книжного магазина Мартин выглядел весёлым классным клоуном, но совершенно вменяемым. Дюваля всегда пробирала дрожь, когда психически нестабильный человек снимал маску и показывал своё настоящее лицо. — Кто эти «они»?
— Я думаю о них как о капельдинерах. Как в театре — люди, которые проводят тебя через темноту к твоему месту, если ты пришёл с опозданием. Полагаю, на похоронах тоже есть капельдинеры. Но, может, вы бы назвали их ангелами. Они выглядят как ангелы.
— У них есть крылья?
Мартин кивнул и выпил немного «Blue Moon». — Ещё бы. Но не большие красивые белые крылья, как на статуях. Больше похожи на голубиные. Серые, но также вроде как переливающиеся. У них и глаза как у голубей. Знаете, как у голубей глаза цвета свежеотчеканенного пенни? Вот такие. Металлические. Они носят такие сутаны, вроде как у иезуитских священников, и всё в копоти. Копоть на одежде, копоть на крыльях. Как будто только что вышли из угольной шахты.
— И никто их не видит, кроме вас?
— Никто никогда их не видит, кроме меня. Так было с тех пор, как я увидел, как один забрал миссис Китс.
— Кто была миссис Китс?
— Долорес Китс. Она умерла прямо передо мной, когда мне было пять. В хосписе. Человек с голубиными глазами и голубиными крыльями всё время сидел рядом с ней, смотрел «Цена удачи», пока ждал. Он знал, что я могу его видеть. Он мне кивнул.
Мартин ранее описывал нервный срыв после стрельбы в его школе, говорил, что звонил отцу каждую ночь, чтобы сообщать о своём психическом разладе. Какие слова он использовал? Панические атаки и паранойя. Дюваль знал, что после нервного срыва можно пойти одной из двух дорог. Можно поправиться, а можно расколоться ещё больше. Дюваль сохранял спокойное, собранное выражение лица, но думал, что парню
