было не связываться, если ты хочешь в Тихом хотя бы на этот фиговый коньяк зарабатывать.
– Ирин… – Генка прочистил горло. – Я… слушай, понимаю, для тебя это очень важно, иначе бы ты такое мне не сказала. Но…
И прежде чем он сказал это свое «но», Пашка выпалил:
– Если поможешь, мы заплатим. У меня в тачке фотик лежит, пол-ляма стоит. За четыреста у тебя его с руками оторвут, завтра же приедут и заберут. Проведешь – твой будет.
Генка открыл рот от удивления. Пашка и сам бы открыл, так его поразили собственные слетевшие с языка слова. Он вот еще пять минут назад радовался, что Гена им отказывает. Но после того, что сказала Ирина… В смысле, это жесть, конечно, с одной стороны, а с другой… Она вот так при нем призналась в таких вещах – насколько же сильно она хочет Саню вытащить. А она ведь его только в детстве, считай, знала. Последние пару дней – не в счет. И как-то вдруг стало неправильно, что он, Санин друг, не готов ни на какую жертву, чтобы хотя бы попробовать его оттуда достать. Ладно, фиг с ним, фотик этот ему на конкурсе подарили, он все равно уже получше присмотрел.
Генка встал из-за стола, буркнув, что ему надо звонок сделать.
– Ничего не обещаю. Я попробую, но, скорее всего, не выйдет, – сказал он, набирая номер.
К удивлению даже самого Гены, трубку взяли. Он вышел за дверь, но часть разговора все же долетела до ушей Пашки. И потому, когда охранник колонии вернулся, фотограф удивленно спросил его:
– Так это ты, что ли, на Данилу Красноармейца работаешь? Саня говорил, что в колонии у того свой человек есть, который и фотки им из Коттеджа слил. Вот уж не думал, что это ты.
Генка открыл рот, потом закрыл. Покраснел. Чем выдал себя с потрохами.
* * *
Генку завербовали, хотя он это так не называл, прямо в момент приема на работу. Потому что вообще-то его на нее не принимали. Он стучался во все двери, пытаясь обжаловать отказ, потому что знал – это его последний шанс хоть какого-то нормального трудоустройства. И однажды дверь наконец приоткрыли.
Сам Моряков в большой политике не разбирался, но знал, что всегда есть серьезные люди со своими интересами, а вокруг них собираются те, кто им обязан или хочет от них что-то получить. Так образуются всякие клики, внутренние фракции, лояльные в первую очередь своим верхам, а уже во вторую – конторе в целом.
Кому-то с высоких этажей нужен был свой человек в колонии номер шестьсот тринадцать. Причем именно из простых охранников, что разумно: у начальников, конечно, побольше власти и влияния, но только охранники знают все сплетни, видят, что творится «в поле», и иногда… могут это даже тихонько сфотографировать.
Никакого Данилу Красноармейца Генка, впрочем, не знал. Он работал на совсем другого человека. Но тот, надо думать, тоже на кого-то работал.
Вот оно как получилось. Он-то считал, какое это невероятное совпадение, что Саню прислали в Тихое. А получается, что он сам все это совпадение и создал, когда сфотографировал мертвого Залепина в Коттедже и отправил снимки человеку из Черметска.
Пашка с Ириной ушли в зал и о чем-то спорили. Оживленно, но не слишком громко. Генка выбрал думать, что это они – чтобы Маринку от телевизора не отвлекать, а не чтобы он не услышал.
Перед уходом здоровяк-фотограф доверительно спросил:
– Слушай, просто интересно, а тебе за это как-то доплачивают или чего?
Генка помедлил и кивнул с таинственным видом. И таким образом соврал. Ни черта ему не платили. Вся его награда – это то, что его просто взяли на работу. За что он обязан был сливать информацию, выполнять мелкие поручения: пару раз анонимки строчил, например. А когда по их поводу приезжала проверка, делал круглые глаза: «Как узнали про косяки в колонии, сволочи? Вот ведь зараза, кто-то сдал!» На Генку, впрочем, никто не смотрел – все в такие моменты косились на лопоухого Конана.
Тот самый человек из Черметска, которому позвонил Гена, сначала послал его куда подальше. А потом услышал про деньги – и приказ пойти в такую-то задницу отменил. Судя по женскому смеху и визгам, плеску воды и пьяным выкрикам, был этот человек в какой-то сауне и очень приятно проводил время. Похоже, алкоголь и веселье помогли ему быть не таким категоричным в отношении легкого заработка.
– Двести тысяч, говоришь? Ну а чего, деньги неплохие! – бодро отозвался он. – Эта парочка, они извращенцы, что ли, какие? Пошпилиться в колонии думают?
– Да нет… Не знаю… Сказали, на полчаса им всего, максимум час, и только в подвал.
– Ну а чего, раз за двести готовы, то согласятся и за больше. Давай за четыреста, Ген. Если не уломаются – шли лесом!
Генка вздохнул. Выходило, что его прибыль с этой истории – ноль. Ну а хрен ли он ожидал, со своим-то везением?
– Они согласны, – сдался Моряков и услышал, как собеседник радостно хлопнул по столу рукой.
– Ща, наберу человечка, он заедет за тобой. С ним точно пропустят. Скатайте их, только смотри, чтобы без косяков. Если что, я не при делах – все шишки на тебя.
– Угу, – буркнул Гена и положил трубку.
Вот так, теперь он еще и рискует бесплатно. Очень хотелось все отменить, но уж больно загорелся его наниматель. Очень похоже, что одна из девиц в сауне сейчас сидит, прижатая его пузом, и слушает, какой он крутой чувак: вот так, по щелчку пальцев, за пять минут почти пол-ляма из ничего сделал. Нет, расстраивать его, что ни черта он не получит, уже нельзя.
Ждать машину пришлось дольше часа. Но когда она наконец приехала, Генка понял почему. Из машины вышел худой, уже давно лысый мужчина в очках с карикатурно огромными линзами. Генка так удивился, что даже не сразу сообразил, кто перед ним.
– Привет, Ген.
– Аркадий Семеныч? – удивился охранник, невольно взяв под козырек.
Бессменный замначальника колонии отвечал за всю бухгалтерию еще со времен, когда сам Генка под стол пешком бегал. И сколько у него шефов сменилось, а сам он так тихонько и сидел в своей бухгалтерии. Неразговорчивый, почти не общался с коллегами, всегда сторонился Тихого. Даже жить сюда не стал переезжать – ежедневно тратил час на дорогу из города и обратно. Но и не переводился никуда. И, насколько Генка слышал, никогда и не пытался.
– Так вы, выходит, тоже знакомы с…
– Ты помолчи лучше, Ген, – отрезал собеседник.
Пашка и
