доме с такой гостиной дверь, казалось, должна была открывать пожилая женщина в ортопедических туфлях, бесформенном бабушкином платье и шали.
Чтобы уместиться на диване Уильяма Морриса, обитом тёмно-синим мохером, Ребекке и Бобби пришлось сначала переложить декоративные подушки, а Спенсер выбрал кресло.
Пастор Ларри спросил:
— Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? Кофе, чай, горячий шоколад? В фильмах на канале Hallmark у них всё время пьют горячий шоколад. Я так люблю канал Hallmark.
Амиго вежливо отказались от угощения.
Преподобный устроился в кресле. Он улыбнулся им, и они невольно улыбнулись в ответ. Всё шло совсем не так, как они себе представляли.
Однажды сыграв помощника прокурора в истории о владельце завода, предприятие которого выбросило ядовитое облако и убило всех жителей маленького городка с населением 543 человека, разгромив его на перекрёстном допросе и растерзав его версию о том, что виноваты сатанисты, Ребекка знала, какую манеру выбрать и каким тоном говорить. Поэтому допрос начала она.
— Пастор Тёрнбакл...
— Ларри. Называйте меня Ларри или пастор Ларри. Я не сторонник церковного формализма.
— Да, я уже вижу. Хорошо. Пастор Ларри, поздней летней ночью двадцать один год назад я и мои друзья случайно увидели, как вы в панике сломя голову бежали через кладбище.
— О, милая женщина, это никак не мог быть я. Бегать было бы недостойно человека моей профессии, к тому же у меня никогда не было ни пары Nike, ни какой-либо иной обуви, изготовленной для подобного занятия.
— Пастор, я не говорю, что вы бежали ради упражнений. Вы были в панике, поздно ночью, и, по всей видимости, бежали от чего-то, и...
— Кроме того, вынужден с сожалением признать, что мой организм не позволяет мне бегать.
— Организм?
— У меня увеличенное сердце, пролапс митрального клапана, умеренный стеноз клапана лёгочной артерии, стенокардия и один странный симптом, причину которого до сих пор не смог определить ни один кардиолог. Вдобавок у меня хроническая обструктивная болезнь лёгких, периодические приступы плеврита и редкое состояние, из-за которого при чрезмерном усилии у меня может опасно усилиться образование мокроты.
— Какой ужас для вас, — сказала Ребекка с едва уловимой ноткой презрения. — Просто чудо, что вы ещё живы.
— Воистину чудо. Но любовь Господа поддерживает даже тогда, когда не исцеляет.
— Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами?
Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил.
— О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести.
Бобби и Спенсер таращились на преподобного. За два дня в Мейпл-Гроуве у них уже необыкновенно часто возникали поводы таращиться.
Не сбавляя напора, Ребекка продолжала:
— В ту летнюю ночь вы добрались до церкви и спустились в подвал. А когда вышли оттуда, были, кажется, ещё сильнее потрясены, чем когда бежали через кладбище. Чем был вызван этот ужас, пастор Ларри?
— Но это никак не мог быть я, бегущий, с моей-то слабостью. А если я когда-либо и выходил из подвала в тревоге, то лишь потому, что в те годы там стоял ненадёжный котёл отопления. Я всё время боялся, что он взорвётся.
— Он когда-нибудь взрывался?
— Слава Господу, нет.
— Ларри, что это были за полусформированные мужчины в подвале — десять существ, соединённых, как бумажные куколки?
— Понятия не имею, о чём вы. Какой странный вопрос. Вы, дитя моё, кажетесь встревоженной. Не думали обратиться к психотерапевту?
Бобби сказал:
— Мы все видели их той ночью.
У пастора Ларри был готов диагноз.
— Массовый психоз. Не хотите прямо сейчас помолиться вместе со мной о вашем общем исцелении?
Ребекка нахмурилась и подалась вперёд на диване.
— Этого не будет, Ларри. Так или иначе, мы вытащим из вас правду.
Томная улыбка преподобного стала просительной, когда он повернулся к Спенсеру и сменил тему.
— Простите меня, сын мой, но я не могу не скорбеть о том, что вы сидите здесь, в пасторском доме, в шляпе. Мне жаль говорить это, но я нахожу это неуважительным. Не будете ли вы так добры снять шляпу?
— Нет, — сказал Спенсер.
— Я был бы вам чрезвычайно признателен.
— Нет.
— В глубине сердца, сын мой, вы знаете, что так будет правильно.
— Нет.
— Сам Господь хочет, чтобы вы сняли шляпу.
— Нет! Нет, нет, нет! Я не слышу, чтобы Господь просил о чём-то подобном.
— Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе.
Защищаясь, Спенсер сказал:
— Это моя шляпа.
А когда повторил эти слова, ударение сместилось.
— Это моя шляпа.
Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество.
— В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу.
— Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя шляпа?
— Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему.
Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора.
— За эту шляпу заплатил я, не кто-нибудь другой. Это была моя идея — сделать её частью моего образа. У меня была дюжина таких шляп. Дюжина! Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу, а это везде. Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не давал, даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду, портьеры! Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель отсюда. Это первоклассные вещи. За всё это можно было бы выручить приличные деньги.
С мохерового дивана Бобби таращился на Спенсера так же, как прежде таращился на пастора Ларри.
Мечтательная полуулыбка преподобного превратилась в самодовольную полную улыбку.
— Сын мой, лучший мой совет вам — то, что вам нужнее всего для душевного утешения, — почитай отца твоего и мать твою.
Ребекка взвилась с дивана. Её глаза горели жгучей синевой газового пламени, руки сжались в кулаки,
