и не дать ему выболтать нечто такое, что нанесло бы амиго тяжёлую психологическую травму, которую не смягчил бы ни один психотерапевт из когда-либо рождённых. Однако, когда Бобби и Спенсер угрожающе двинулись в его сторону, преподобный замолк и закрыл лицо руками.
— Кто был отцом Эрни? — спросила Ребекка.
— Это не имеет значения, — ответила Бритта. — Он был человеком безо всякого значения. Вы все люди безо всякого значения — я окружена вам подобными, — но он значил даже меньше вас, если вы вообще способны представить себе нечто подобное. Он вернулся, когда Эрнесту было три года, и ожидал, что будет участвовать в жизни моего сына. Он быстро понял, что это не так.
— Ничего себе, — сказала Ребекка.
— Ты сейчас же прекратишь говорить со мной этим дерзким тоном, — сказала Бритта. — Я не намерена этого терпеть. Вы не в том положении, чтобы вести себя так, как вели себя до сих пор, и вы перестанете. Ты понимаешь, что тебе сказали? У тебя хватает ума осознать, в каком ты положении, и отреагировать на это разумно?
Ребекка покачала головой.
— Ты свихнулась до полного бреда.
— Я куда более в здравом уме, чем любой из вас. У меня хватило мудрости встать на сторону Беты.
— Слава Бете, — сказал пастор Ларри.
Бритта улыбнулась.
— Очень скоро вы все здесь умрёте. Бета об этом позаботится.
— Слава Бете, — повторил Ларри.
46
Альфа
Амиго было о чём подумать, и, вопреки словам Бритты, они были достаточно умны, чтобы понять следующее: (1) профессорша была настолько же безумна, насколько высокомерна; (2) пастор Ларри был свиньёй; (3) на сторону Беты они не встанут никогда, потому что с Бетой связалась мать Эрни и потому что с ней же был связан Хорнфлай; (4) чем бы ещё ни была Бета, она была злом; (5) чтобы узнать, что такое Альфа и Бета, им придётся вытерпеть одну из этих утомительных сцен с говорящей головой; (6) говорящей головой будет Бритта; (7) вляпались они по уши.
Поэтому, когда похотливая профессорша-убийца велела им сесть и слушать внимательно, все трое уселись бок о бок на мохеровом диване — в знак солидарности.
Сознавая, что аудитория у неё пленённая, и явно упиваясь тем, как она держит её внимание, Бритта величаво плавала по комнате, делая свои разоблачения, так что амиго приходилось вертеть головами и тянуть шею, чтобы не выпускать её из виду.
Пастор Ларри тоже не сводил с неё глаз, улыбаясь своей мерзкой улыбкой. И поскольку он, скорее всего, думал о «прелестях» своей возлюбленной, ни один из амиго не мог смотреть на него без того, чтобы его не накрыли тошнота, изжога и желание умереть.
— Большинство людей ничего не знает ни о чём, что стоило бы знать, — сказала профессорша. — Эти невежественные зануды больше похожи на коров, лениво жующих жвачку, чем на людей, и я бы проголосовала за то, чтобы их отправили на пастбище, причём я не имею в виду ни собственно «пастбище», ни просто «отправили». А из тех, кто всё-таки что-то знает, по меньшей мере половина владеет сведениями неверными, и это всего лишь другой сорт дураков по сравнению с невежественными занудами.
— И это одна из веских причин истребить девяносто процентов человечества, — сказал пастор Ларри.
Бритта продолжала:
— Невежественные учёные из самых разных областей полагают, будто установили, где находится крупнейший организм на Земле и что он собой представляет. Они утверждают, что это гриб под названием Armillaria ostoyae в национальном лесу Малур в Орегоне. Осенью он выбрасывает янтарные опята, но это всё, что выдаёт его присутствие над землёй. Он занимает более двух тысяч четырёхсот акров, может весить тридцать пять тысяч тонн и, по мнению некоторых, его возраст насчитывает до восьми тысяч лет. По сравнению с нашим грибом в Мейпл-Гроуве орегонская Armillaria — просто мелюзговая.
— Мелюзговая? — спросил Бобби.
Профессорша пригвоздила его взглядом Медузы.
— Это значит «крошечная». Слово разговорное, да, и старомодное, но остаётся вполне законным определением.
— А мне нравится. Я употреблю его в одном из своих романов.
— В одном из тех натужных сочинений, которые ты упорно называешь романами. А теперь, мистер Шэм...
— Шэмрок.
— ...я буду тебе признательна, если ты больше не будешь меня перебивать.
— Спасибо, — сказал он.
Глаза Бритты сузились в щёлки.
— За что это ты меня благодаришь?
— Вы поблагодарили меня, а я уж никак не думал, что когда-нибудь такое услышу от вас, вот и благодарю вас за то, что вы поблагодарили меня.
— Я тебя не благодарила. И никогда не стала бы, — ядовито сказала она.
— Я совершенно отчётливо это слышал.
— Я ясно дала понять, что, если ты сумеешь заткнуться, то, возможно, когда-нибудь в будущем я снизойду до благодарности. Но ты болтливый идиот, так что мне никогда не придётся благодарить тебя ни за молчание, ни за что-либо ещё.
Бобби пожал плечами. Профессорша была просто не способна поверить, что кто-то может над ней издеваться. Пытаться было весело, но бесплодно.
— А теперь слушайте меня внимательно, — сказала она, — пока я объясняю, во что именно вы влезли и что с вами будет. Наш гриб относится к виду, который нигде, кроме как здесь, не встречается. Он до сих пор не получил надлежащего названия — его просто зовут Альфой, — и о его существовании не сообщали никому из учёных, кроме тех, что работают в Институте Кеппелуайта. Им платят так щедро, что они умеют хранить тайны, — хотя, впрочем, институт в том или ином смысле держит их за мошонку и заставит рыдать, как младенцев, если они хотя бы подумают о том, чтобы выдать проект. А о чём они думают, там известно всегда.
Радостный, бунтарский дух, который оживлял амиго в четырнадцать лет, теперь вернулся, точно приливная волна. Спенсер поднял руку.
Бритта впилась в него взглядом, без слов требуя молчания. Но, когда он энергично замахал рукой, она всё же уступила.
— Да-да. Что там у тебя?
— В проекте нет учёных-женщин?
— Разумеется, есть. Возможно, четверть из них — женщины.
— У женщин нет мошонки, — сказал Спенсер, — так за какую часть женской анатомии институт держит их?
— Это нелепый вопрос.
— А, значит, ответа у вас нет.
— Мистер Трулав...
