здесь сыграли не зубы.
Хорнфлай был таким омерзительным чудищем, что по выражению его морды трудно было что-либо прочесть, однако он, похоже, надулся от гордости.
— Мы вырабатываем кислоту столь сильную, что она мгновенно растворяет кость и плоть. Пока субстанция Сколльборга растворялась, мы втягивали её в себя. Ни капли не пропало. Конструкт вроде Хорнфлая предназначен для уничтожения человечества в День веселья. Он сделан настолько смертоносным, насколько это вообще возможно. Отсюда и кислота.
— Поразительно, — сказала Ребекка. — Я бы никогда не подумала, что гриб способен развить такие навыки биоинженерии.
— Что ж, мы — громадная колония взаимосвязанных грибов с колоссальным мозгом и тысячелетиями, в течение которых нам нечем было заниматься, кроме как готовиться к убийству девяноста процентов человечества.
Ребекка начала понимать, почему ужас не захлёстывал её целиком: она чувствовала поблизости могущественного союзника. Это было не просто предчувствие и уж точно не просто желание — вроде мечты о том, чтобы единороги существовали и сейчас вприпрыжку вбежали в комнату, — а убедительное психическое ощущение, сверхъестественная осведомлённость. Конечно, присутствие Бобби и Спенсера придавало ей мужества — дорогие друзья всегда так действуют, — однако не они были тем союзником, которого она почти физически ощущала рядом, всё ближе и ближе, как нарастающее давление.
Тянув время, она спросила:
— Почему для своего аватара — или, как вы это называете, «конструкта» — вы выбрали имя Уэйн Луис Хорнфлай?
— Нам показалось, что оно звучит миленько, — сказал Хорнфлай. — А вам не кажется, что оно звучит миленько?
— Ненавижу это, — сказала Бритта. — Властелин Армагеддона не должен говорить, что хочет быть миленьким.
— «Хорнфлай» звучит страшно, — сказала Ребекка, — а Уэйн и Луис могли бы быть именами славных соседских мальчишек. Вместе, в сочетании страшного и милого, это удачное имя. Цепкое.
— Благодарим вас, — сказал Хорнфлай. — А теперь больше никаких вопросов. Мы не выжидали девять тысяч лет ради того, чтобы отвечать на вопросы какой-то ситкомной телеперсоны.
— Я не «телеперсона». Я актриса.
Бритта сказала Хорнфлаю:
— Это её позиция, под чем я имею в виду её утверждение. Раньше она уже занимала эту позицию, но я ещё ни разу не слышала, чтобы она защищала её хоть сколько-нибудь убедительно.
— Кроме того, — сказала Ребекка, — я ещё и снимаюсь в полнометражных фильмах.
— Мы знаем о полнометражных фильмах, — заверил её Хорнфлай. — Это религиозные службы, на которые приходят поклонники несуществующих полубогов, таких как Супермен, Аквамен, Бэтмен и Человек-муравей. Вы изображали такого полубога?
— Нет.
С такой острой и неподвижной усмешкой, что она, вероятно, навсегда закрепилась бы у неё на лице, Бритта сказала Хорнфлаю:
— Эта сучка участвовала в «Танцах со звёздами».
— Это дьявольская ложь, — сказала Ребекка, и это действительно была ложь.
— Она настоящая звезда, — сказал Бобби, — а не просто знаменитость.
— Она прекрасная, прекрасная актриса, — сказал Спенсер. — Она переиграет кого угодно в этом бизнесе.
— Вот это — чистая правда, — сказала Бритта.
— Прежде нам ещё не доводилось есть выдающуюся актрису. Теперь доведётся.
Хорнфлай смело двинулся в комнату, полный сверхъедкой пищеварительной кислоты и готовый пустить её в ход.
Бобби шагнул между чудовищем и Ребеккой.
— Эй, эй, эй! Оставь её в покое! — крикнул он.
Хотя Бобби был романистом, избегавшим клише и утомительных сцен, которыми изобилуют бесчисленные романы, написанные другими, в данной ситуации у него не было времени сесть за компьютер и сочинить остроумную реплику или придумать правдоподобное нападение на чудовище. Это была реальная жизнь, где, так сказать, в ходу были клише и глупые поступки. Хорнфлай отшвырнул его с такой силой, что Бобби взлетел в воздух и врезался в диван, вздыбив это мохеровое чудо на задние ножки и сам перевалившись через него, когда тот опрокинулся; он грохнулся на пол гостиной, содрогаясь от унижения, а сверху на него каскадом посыпались декоративные подушки и своими кисточками защекотали его до приступа чихания.
— Слава Бете! — воскликнул пастор Ларри. — Слава Хорнфлаю!
Когда Хорнфлай навис над Ребеккой, она сказала:
— У меня ещё один вопрос.
— Как мы уже сказали, — ответило ей чудовище, — больше никаких вопросов не дозволено. Ваше время вышло. Зуммер прозвучал. Вы проиграли. Пора ужинать.
— Это так нечестно. Ты большой, страшный и всё такое, но я никогда не думала, что ты ещё и нечестный. До этой минуты. Это так нечестно.
Оранжевые глаза Хорнфлая потускнели. Его лицо сморщилось в выражении, которое могло означать и недоумение, и задетые чувства.
— Мы не нечестные.
— Ты задал мне вопрос. Я была достаточно любезна, чтобы ответить тебе. Значит, по-моему, будет вполне честно, если мне позволят задать ещё один вопрос.
Почёсывая голову, увенчанную шевелящимися волосами, Хорнфлай сказал:
— Какой вопрос мы вам задали?
— Ты хотел узнать, играла ли я когда-нибудь несуществующего полубога вроде Супермена. Я ответила, что нет, и это была правда.
Он смотрел на неё сверху вниз, ей в глаза, а она смело смотрела снизу вверх — в его.
Ужасающее, напряжённое молчание разлилось по гостиной, пока Бритта не сказала:
— Да чтоб вас всех. Откуси ей голову.
Нетерпеливый пастор закричал:
— Хайль Бета! Хайль Хорнфлай! Откуси ей голову!
Хорнфлай сказал Ребекке:
— Ещё один. Не вздумай обманом превратить его в два или три.
— Спасибо, — сказала Ребекка. — Мне очень жаль, что я назвала тебя нечестным, но в тот момент это казалось заслуженным. Вот что мне любопытно. Когда наступит День веселья, который на деле продлится год или дольше, вы убьёте девяносто процентов человечества, чтобы спасти планету, а десять процентов оставите наслаждаться жизнью в менее перенаселённом мире. В эти десять процентов, разумеется, войдут пастор Ларри и профессор Хернишен. Я знаю, что ты не лжец. Разумному бессмертному грибу весом в сорок восемь тысяч тонн, обладающему поразительным могуществом, незачем лгать. Я не сомневаюсь, что ты скажешь мне правду. Но когда День веселья закончится, сколько бы он ни длился, как долго этим десяти процентам позволят жить и что вы с ними сделаете?
— Вы только что задали вопрос из двух частей, — сказал Хорнфлай, — но это справедливо. Мы не сожрём вас, пока не ответим на обе части. На данный момент мы полагаем, что эти десять процентов будут оставлены в живых на три месяца, хотя надеемся успеть сделать всё необходимое
