за два. Вы должны понимать, что ничего подобного в таких масштабах прежде не предпринималось, поэтому наше расписание по необходимости приблизительное, а не точное. Из этих десяти процентов мы намерены отобрать, возможно, тысячу наиболее интересных экземпляров. Остальных мы затем сожрём.
— Это до такой степени и во всех отношениях неправильно, — сказал пастор Ларри. — Это, это, это аморально, возмутительно.
Возможно, впервые в жизни Бритта лишилась дара речи.
Хорнфлай продолжил:
— Тысячу поместят в состояние приостановленной жизнедеятельности или, возможно, в большие банки с консервирующим раствором и выставят в музее, чтобы мы никогда не забыли, насколько отвратителен и омерзителен был ваш вид. Вот. Мы считаем, что ответили на ваш вопрос настолько полно, насколько это сейчас возможно.
Присутствие союзника, которое Ребекка ощущала отчасти как нарастающее давление, подобное тому, какое чувствуется перед грозой, собирающейся к первой вспышке молнии, с каждой секундой становилось сильнее, но никакой антигрибковый спецназ так и не появлялся. Её мысли неслись на предельной для неё скорости — а это была скорость не меньшая, чем у кого угодно, — однако она не видела никакого способа, каким она сама — или даже Хезер Эшмонт — могла бы сорвать убийственное намерение чудовища.
Хорнфлай уже положил руки ей на плечи и какой-то странной силой лишил её возможности вырваться. Он наклонил к ней своё ненавистное лицо, и рот его растянулся широко, ещё шире, пока не стал почти таким же широким, как его голова. В глубине этой жадной пасти из горла поднялась вздутая железа — несомненно, тот самый мешок с кислотой, способной мгновенно растворять кость и плоть.
Ребекка сожалела, что ей никогда не представится возможность сыграть самоотверженного эпидемиолога, который спасает мир от чумы, или идиота-саванта, почти не способного говорить, но одарённого умением писать великие симфонии, — именно за такую роль ей, скорее всего, и достался бы «Оскар». Поскольку её ум работал так быстро, у неё хватило времени и на сожаление о том, что она больше не увидит своих амиго, не спасёт Эрни, не выйдет замуж за Бобби, не заведёт детей и не убедит Спенсера, что он и без своей шляпы-поркпай был бы красивым, обаятельным и успешным.
Возможно, за четыре секунды до того, как мешок с кислотой лопнул бы, и за семь секунд до того, как её растворяющаяся голова была бы втянута в пасть Хорнфлая, две решётки вентиляционных отверстий отопления, расположенные высоко в противоположных стенах, взорвались, сорвавшись с креплений. Из воздуховодов вырвались щупальца, состоявшие — насколько мы понимаем — из грибной слизи. Они были стремительны, как хлысты, и удлинялись, пока не достигли центра гостиной и не обвились вокруг Хорнфлая, не задев Ребекку. Они оторвали его от неё.
От страха, потрясения или просто растерянности аватар Беты не сумел удержать ту форму, которой был Уэйн Луис Хорнфлай. Он перетёк в расплывчатую гуманоидную сущность, вероятно, похожую на склизкое чудовище, сбрасывавшее оболочки, которое вынесло Эрни из сиденья у окна. В следующее же мгновение яростные щупальца разорвали омерзительное создание на части; куски полетели во все стороны. Как и сброшенные оболочки в подвале Эрни, эти комья грязной массы начали ползать, корчиться и извиваться — на сей раз не с намерением воссоединиться с материнской массой, а в отчаянной попытке спастись от гнева Альфы. Они пытались спрятаться под креслами и столами, за подставкой для растений, в пространстве для ног под маленьким угловым столиком. Они были быстрее, чем те сброшенные оболочки, но недостаточно быстры. Два толстых щупальца разделились на дюжину тонких отростков и стремительно зашарили по комнате тут и там. Они нашли, схватили и поглотили каждый отчаянно удиравший клочок Хорнфлая, а затем втянулись обратно в воздуховоды.
Бобби подошёл к Ребекке и заключил её в объятия, и она на мгновение крепко прижалась к нему. Потом она подошла к Спенсеру, и они крепко обнялись. Затем Спенсер и Бобби крепко обняли друг друга, и на этом всё закончилось.
Амиго молча стояли рядом, глядя на пастора Ларри и Бритту Хернишен. Преподобный и профессор смотрели на них в ответ; эта злодейская парочка выглядела так, словно ничему не научилась из того, что только что увидела и услышала.
— Вы очень плохие люди, — сказала Ребекка.
— Вы стоите друг друга, — сказал Бобби.
— Мы сами найдём выход, — сказал Спенсер.
Так они и сделали.
49
Белая лошадь, чёрная шляпа
Когда они вышли из пасторского дома церкви Святого Марка, солнце всё ещё заливало Мейпл-Гроув золотым светом позднего дня, потому что амиго предпочитали возвращаться в последний квартал Харриет-Нелсон-лейн, пока могли издали увидеть приближающихся нельсоновцев.
В доме, где в подростковые годы Спенсер жил один, Бобби на втором этаже откинул из стены складную кровать.
Эрни лежал там, всё в той же одежде, в которую его одели в больнице два дня назад. Он уже проснулся и терпеливо ждал, когда его выпустят. Выбираясь наружу, он сказал:
— Привет, ребята! Альфа недавно закончила читать мою память, разбудила меня и рассказала всё, что случилось с тех пор, как вы вернулись. Ну и дела, а? Полное безумие. Простите, что мама хотела вашей смерти, но вы же знаете, какая она.
Ребекка его обняла, и Бобби его обнял, и Спенсер его обнял, а потом все они обнялись вместе, после чего поспешили убраться оттуда, пока в дверь не позвонили и соседи не явились с едой.
Когда они приехали к Эрни, всё ещё не стемнело. С того времени, как его положили в больницу, он ни разу не мылся и чувствовал себя грязным.
Пока Эрни наскоро принимал душ и переодевался в чистое, остальные трое амиго собрались на кухне. Ребекка старалась не поддаться желанию протереть всё антисептическим раствором — и обнаружила, что может его контролировать.
Когда Эрни снова появился, он сказал:
— Я умираю с голоду. Может, поужинаем в «У Адорно»?
Эта мысль всем пришлась по вкусу, но как раз в эту минуту из сливного отверстия в раковине к ним обратился приятный на слух голос:
— Эй там, наверху, это всего лишь я, Альфа. Не бойтесь.
Из слива хлынула масса грибной слизи, перелилась через край мойки и громоздкой кучей осела на полу.
Поначалу казалось, что этой массы слишком много, без всякой надобности, но затем она оформилась в белую лошадь, и стало ясно, что объём был как раз необходимый. Из лошадиной пасти донёсся тот самый голос, что прежде говорил из слива:
— Как
