– Я люблю тебя, – прошептала я. – Фей, я люблю тебя.
Она затанцевала. Она очень любила танцевать. Однажды, когда мы разъехались ненадолго, а потом все вместе собрались в Калифорнии, она все кружила в танце и подпрыгивала от радости, что мы все снова вместе, все четверо, совсем как сейчас, и она принялась резвиться по комнате. Она вскочила на деревянный кофейный столик – трюк, который проделывала и раньше. Она улыбалась, ее глазки ярко вспыхивали, а волосы отсвечивали рыжими искорками.
– Триана, сыграй на скрипке. Для меня. Пожалуйста. Для меня. Для меня.
Никакого сожаления? Никаких извинений? Никакой скрипки.
– Мартин, ты не принесешь другие инструменты? Гварнери. Кажется, у Гварнери есть все струны и на ней можно играть, и в футляре хороший смычок.
– А что случилось с Большим Страдом?
– Я вернула его, – прошептала я. – Пожалуйста, только сейчас никаких споров. Пожалуйста.
Он ушел, что-то ворча под нос.
Только сейчас я разглядела Катринку. Измученная, с красными глазами, она сидела на диване.
– Я так рада, что ты дома, – сказала она срывающимся голосом. – Ты не знаешь. – Тринк много выстрадала.
– Она должна была уйти. Она должна была отправиться скитаться! – сказал Гленн, мягко растягивая слова, и взглянул на Роз. – Она должна была поступить так, как поступила. Главное, что она сейчас дома.
– Давайте сегодня об этом не будем, – сказала Роз. – Триана, сыграй нам! Только не один из тех ужасных колдовских танцев, я больше не выдержу.
– С каких пор мы заделались критиками? – сказал Мартин, закрывая дверь. В руках он держал скрипку Гварнери. Она была очень похожа на ту, на которой я раньше играла.
– Ну же, сыграй что-то для нас, пожалуйста, – попросила Катринка нетвердым голосом, в глазах ее безнадежная боль и удивление. И только взглянув на Фей, она успокоилась.
Фей стояла на столе. Она смотрела на меня. В ней чувствовалась какая-то холодность, твердость; наверное, она могла бы сказать: «Моя боль была больше, чем вы можете себе представить», то есть то самое, чего мы опасались, обзванивая морги и описывая ее по телефону. А может быть, ее вид означал всего лишь: «Моя боль была не меньше вашей».
Она стояла передо мной – живая.
Я взяла в руки новую скрипку и быстро настроила. Струна ми очень ослабла. Я подкрутила колок. Осторожно. Скрипка не такая чудесная, как мой Большой Страд, но очень хорошо сохранилась и, как говорили, прошла удачную реставрацию. Я подтянула смычок.
Что, если не будет никакой песни?
Горло сжалось. Я взглянула на окно. Мне хотелось подойти к нему и просто полюбоваться морем, и просто порадоваться, что оно здесь, и не говорить, что ничего, мол, что она уехала, и не выяснять, чья это была вина, или кто вел себя как слепой, или кому было наплевать.
Мне особенно не хотелось выяснять, умею ли я играть или нет.
Но в подобных обстоятельствах мой выбор ничего не означал. Я подумала о Стефане в лесу. Прощай, Триана.
Я настроила струну ля, затем ре и соль. Теперь для этого мне не нужна была ничья помощь. Более того, я с самого начала могла бы взять идеальный верхний регистр.
Все было готово. Я вспомнила, что в тот день, когда мне ее впервые показали и сыграли на ней, она звучала чуть ниже и сочнее, чем Страд, ее звук был сродни звучанию большой виолы, и, может быть, даже еще глубже. Я тогда не обратила внимания на эти особенности. Объектом моей любви был Страд. Ко мне приблизилась Фей. Я подумала, что ей хочется что-то сказать, но она не может, ведь я тоже не могла. И я снова подумала: «Ты жива, ты с нами, у нас есть возможность защитить тебя от всего».
– Хочешь потанцевать? – спросила я.
– Да! – ответила Фей. – Сыграй для меня Бетховена! Сыграй Моцарта! Сыграй кого-нибудь!
– Сыграй радостную песню, – попросила Катринка, – знаешь, одну из тех красивых радостных песен…
Хорошо.
Я подняла смычок. Пальцы быстро запорхали по струнам, заметался смычок, и зазвучала радостная песня, веселая, свободная, счастливая песня, лившаяся ярко и свежо из этой новой скрипки, я даже сама чуть не пустилась в пляс, закружившись, завертевшись, подталкиваемая инструментом, и только краешком глаза увидела, что они танцуют: мои сестры, Роз, Катринка и Фей.
Я все играла и играла. Музыка лилась не переставая.
Той ночью, когда все уснули и в комнатах стихло, а высокие стройные женщины прохаживались по бульвару в ожидании клиентов, я взяла скрипку, смычок и подошла к окну, что располагалось в самом центре фасада.
Я взглянула вниз, на фантастические волны. Я увидела, что они танцуют, совсем как недавно танцевали мы. Я заиграла для них – уверенно и легко, без страха и гнева.
Я заиграла для них печальную песню, прославляющую песню, радостную песню.
Католический гимн из заупокойной литургии Джакопоне да Тоди (XIV в.).
Трупное окоченение (лат.).
Джон Китс. «Ода соловью» (перевод Г. Оболдуева).
Скульптурный образ Младенца Иисуса, известный во всем мире как «Пражское Дитя».
Евангелие от Матфея, 16:23.
Начало католической молитвы к ангелу-хранителю.
Герой-призрак из романа Генри Джеймса «Поворот винта».
Исаак Стерн (р. 1920) – скрипач. Выпускник Сан-Францисской консерватории (1937). Первый всемирно известный американский скрипач, чье становление полностью состоялось в США.
Veni Creator Spiritus – «Приди, Святой Дух» (лат.) – один из самых популярных католических гимнов.
Mea culpa – моя вина (лат.).
Искаженная цитата из «Гамлета»: «…на время поступишься блаженством» (перевод Б. Пастернака).
Кристофер Марло. «Мальтийский еврей» (перевод В. Рождественского).
Шекспир. «Гамлет» (акт III; перевод М Лозинского).
Строка из стихотворения Нэнси Берд Тернер «Песня в сумерки» (1944).
Автор ошибочно приписывает Киплингу рассказ Уильяма Уимарка Джекобса.
Сэр Георг Солти (1912–1997) – знаменитый дирижер Чикагского симфонического оркестра.
Речь идет об английском фильме «Ричард Третий» (1954), в котором играл Лоуренс Оливье.
Шекспир. «Гамлет» (акт I, сцена 2; перевод Б. Пастернака).
Резонаторные отверстия в форме латинской буквы «f» в верхней деке.
