забывает значительную часть прошлого. Я — нет. Мне хочется верить, что они сочтут воспоминания, оставленные мною в этом томе, достойной историей нашего общего времени — или хотя бы книгой того сладковато-виноватого удовольствия, которое зовётся ностальгией. Никакая жизнь, и уж тем более не тринадцать лет такой скромной жизни, как моя, не оправдывает тысячи страниц. Поэтому время от времени я перечитывала написанное и сокращала его. Более того, я ограничивала свои воспоминания теми годами, которые, если оглянуться назад, казались временем более значительных событий. Между теми годами, на которых я сосредоточилась, было ещё восемь, полных любви, милосердия и радости, лет, в которые я оставалась настороже без всякой причины. Какая чудесная у меня была жизнь — к этому времени почти уже три десятилетия, — благословенная и в хорошие годы, и в не столь хорошие. Её обещание исполнилось в такой мере, что жаловаться мне не на что.
Однако новая реальность началась для нас в то воскресенье, которое, как мы думали, будет тихим днём, посвящённым приготовлениям к наступающему празднику.
Мы побывали на ранней церковной службе, потому что собирались завтракать дома, а не идти на поздний завтрак в ресторан. Большую часть дня предстояло посвятить украшению обычных пяти рождественских ёлок, а также каминных полок, дверных проёмов и прочих архитектурных деталей, которые словно сами просили придать им более праздничный вид. Переодевшись из воскресной одежды в домашнюю, мы засиделись за завтраком дольше, чем следовало, потому что Гарри развлекал нас чрезвычайно забавным рассказом о фильме, который писал.
Последние два года он, к удивлению и восторгу Франклина и Лоретты, всерьёз учился киноделу и финансовой подноготной киноиндустрии, вдохновлённый мыслью сделать историю столь же увлекательной для широкой публики, какой она была для него самого. Если нынешний замысел удастся сдвинуть с мёртвой точки, это будет комедия по мотивам одного периода из жизни одного из самых несмешных американских президентов — Эндрю Джексона. В 1791 году, будучи прокурором штата Теннесси, Джексон женился на Рэйчел Робардс, бывшей жене крупного землевладельца Льюиса Робардса. Ах, романтика. А потом выяснилось, что Рэйчел и Льюис, возможно, так никогда и не развелись официально. Скандал! Джексон был горячей головой и за предыдущие годы успел поучаствовать не в одной драке. Пресса враждовала с ним без меры — Джексона ненавидели. Льюис пребывал в полном замешательстве. Рэйчел была застенчива и скромна, но при этом умела ловко манипулировать прессой и элитой Нэшвилла.
— Этот фильм — как английский фарс, — сказал Гарри. — Основные факты верны, но возможностей для уморительных сцен там бессчётно.
Изадора была дома на целый месяц. Она только что завершила шестинедельные гастроли в качестве приглашённой певицы с оркестром Томми Дорси, исполняя сольные номера, а также дуэты с новой молодой сенсацией — Фрэнком Синатрой. После четырёх лет краткосрочных контрактов с разными оркестрами у неё появилось достаточно поклонников в профессиональной среде, и она только что подписала контракт на записи с Brunswick — первоклассным лейблом, который продвигал, помимо прочих, Дюка Эллингтона.
— Это каторга, — сказала она, — больше полугода мотаться в турне то с одним оркестром, то с другим, а всё остальное время прыгать с одной короткой халтуры на другую, — но, Господи, как же это весело. Даже если я выгорю прежде, чем случится что-нибудь по-настоящему, по-настоящему большое, оно всё равно будет того стоить.
— Если рухнешь, как Гинденбург, — сказала Герти, намазывая лимонный мармелад на ломтик тоста, — всегда сможешь устроиться ко мне амануэнсисом.
— То есть ты думаешь, что раз я, видите ли, биг-бэндовый бюльбюль, то и не знаю, что такое амануэнсис? И зачем тебе вообще секретарь?
— Когда я перейду от малой прозы к романам и на меня хлынут письма от поклонников. Ты будешь отвечать на них за меня, затачивать мои карандаши и правильно разбирать моё gribouillage. А бюльбюль — это азиатская певчая птица, соловей, часто упоминаемый в персидской поэзии.
— Хм. — Иззи вскинула брови. — Младшая сестрёнка теперь, наверное, и слово «одиозный» выговорить может. «Gribouillage» — это по-французски. Значит каракули.
Они всё это время улыбались друг другу.
— Кстати, та повесть в Collier’s была просто сногсшибательная.
— У меня была учительница, которая загоняла меня чуть не до смерти, высмеивала за ошибки, а потом называла «дорогушей», будто ей и правда было до меня дело.
— Со мной она проделывала тот же фокус, когда я пыталась сочинять собственные песни и у меня не клеились тексты. Гоняла так, что я в слёзы. Потом вручала мне салфетку Kleenex и говорила: «Прежде чем весь день рыдать, милая, тебе стоило бы посмотреть, сколько стоит коробка этих одноразовых платочков».
— Я вас тоже люблю, мои маленькие дорогие.
— Вот опять она за своё, — сказала Герти. — Кстати, сестрёнка, я слышала тебя по радио в дуэте с этим Синатрой. Ты была великолепна, а у него, пожалуй, тоже есть задатки. Когда ты запишешь свои пластинки для Brunswick и твоё имя будет знать каждый, можешь, так и быть, подать ему руку помощи.
После этого долгого завтрака мы едва успели приступить к украшению ёлок, как шеф Латтуада, пришедший в главный дом из своей квартиры в собственный выходной, в явном смятении заметался из комнаты в комнату, уговаривая нас включить радио. У нас в каждой большой комнате удобно стоял маленький бакелитовый радиоприёмник General Electric, похожий на шкатулку, — мы были семьёй, привыкшей держать ухо востро у эфира. Почти все обычные воскресные утренние религиозные передачи и музыка для благочестивого настроения были сметены новостными выпусками. Японцы совершили внезапное нападение на Перл-Харбор, уничтожив значительную часть боевых кораблей военно-морского флота Соединённых Штатов и убив сотни, если не тысячи, моряков и других людей. Существенные подробности поступали медленно, и вылущить их из урожая дезинформации было нелегко. Потрясение, которое мы испытали, было не только душевным, но и физическим — давлением в груди, скользким переворотом в животе. Сначала душевная травма была сильнее страха перед тем, что должно было последовать за предательством того седьмого декабря, но по мере того как первый шок слабел, страх лишь креп.
Мы не бросили украшать дом к Рождеству, потому что этот праздник был про надежду, мир и победу над злом. Однако день, который должен был пройти в смехе, оказался лишён его. Работа продвигалась медленно, потому что неодушевлённые предметы вдруг словно обрели способность сопротивляться всему, что мы хотели с ними сделать. Проволочные крючки не желали продеваться в проволочные петельки на
