скатали испачканный коврик, лежавший перед дверью хозяйской спальни, и перетянули его в свернутом виде кусками грубой бечёвки. Вернуть эту дорожку к жизни могла бы только очень тщательная чистка у специалиста. Однако нам казалось безрассудным пытаться объяснить количество крови, засохшей в ворсе. Шериф Оутс должен был увезти её и выбросить на окружной свалке.
Когда все шестеро собрались в холле, где измождённый Рафаэль спал без задних ног, шериф Оутс сказал:
— Остаётся ещё дверь, вся в пулевых отверстиях.
— Линетт утром снимет её, — сказал Франклин, — и приспособит временно другую дверь из какой-нибудь комнаты, пока мы не найдём плотника и не поставим новую.
— И что она скажет про дырки от пуль?
— Если я о них не упомяну, она тоже не упомянет.
— Вот это да. У вас здесь что, двери так часто прошивают пулями?
Лоретта пожала плечами.
— Просто все в «Брэме» уважают чужую частную жизнь.
Эммет Оутс на секунду задумался.
— Хорошо ещё, что вы в основном законопослушный выводок. Если бы вы пошли по пути Ма Баркер, получилась бы неудержимая преступная династия.
— Мы об этом думали, — сказала Гертруда, — но побоялись, что Рафаэль будет травмирован бесконечным насилием.
Очень уж многие друзья этой семьи любили обниматься. Я никогда не знала, были ли они такими до знакомства с Фэрчайлдами или привычка пришла к ним уже после — словно заразная болезнь. Шериф Оутс должен был обнять каждого из нас перед уходом. Когда он обнял Лоретту последней, она спросила, можем ли мы когда-нибудь чем-нибудь его отблагодарить. Предложи она ему деньги, он арестовал бы её за взятку.
— Если это не будет слишком неловко, — сказал Эммет, — может, вы пригласите нас с Лорой на ужин, когда в следующий раз сюда приедет Граучо Маркс. Ради такого я помогу вам избавиться от любого количества трупов, какие только подвернутся вам в будущие годы, — при условии, что это не вы их убили.
— Оставьте свободной пятницу после Дня благодарения, — сказала Лоретта. — Мистер и миссис Маркс будут у нас.
После того как шериф уехал, мы пошли на кухню, и Рафаэль сонно поплёлся за нами. Лоретта поставила большую кастрюлю кофе, а остальные накрывали стол к завтраку — подставками, салфетками, фарфором, приборами и стаканами для сока. Немного спустя, когда уже собирался заняться рассвет, пришёл шеф Латтуада и был удивлён, застав нас сидящими на высоких табуретах у центрального острова с кофе, щедро сдобренным Baileys Irish Cream.
— Массовая бессонница, — спросил он, — или партия в парчиси затянулась вчера на всю ночь?
— Мы обсуждали новые изобретения, которыми все так возбуждены, — тефлон и Fiberglas, — и потеряли счёт времени, — сказал Гарри.
— Ну, если вы все так изголодались, что не можете ждать, я могу предложить вам тосты с маслом и сок из чернослива.
— Мы подождём, — сказал Франклин, — пока вы явите нам свой кулинарный гений. После еды мы проспим десять часов, а потом оденемся к ужину.
— Если их величества желают ужин в постель, я это устрою и избавлю вас от необходимости приводить себя в порядок.
— Мы бы, может, и пожелали, — сказала Лоретта, — если бы спали в нашей обычной комнате. Но сегодня мы, скорее всего, переберёмся в гостевую, а там ужин в постель будет не так удобен.
— Дверь в их обычную комнату изрешечена пулями, — сказала я, — и её придётся заменить. Вы же знаете, как это бывает.
— Разумеется, — сказал шеф. — Что ж, мне лучше пошевеливаться, не то вы наймёте вместо меня какого-нибудь ещё одного ямайско-британского шеф-повара из Италии.
Это, пожалуй, был самый фантастический завтрак в моей жизни — по большему числу причин, чем у меня есть место перечислить здесь. Достаточно сказать, что лучшим в нём была моя удивительная семья, а уже потом — еда.
Часть четвёртая
1941–1944
Прошлой ночью мне приснился луг, необъятный, как целый континент, под голубым светом луны, столь же странной, как любая другая. Посреди этого поля стоял на привязи у колышка прелестный ягнёнок. Ночь была полна волчьего воя, хотя сами волки пока ещё не появились. Я добралась до ягнёнка, поцеловала его в лоб и отвязала от колышка. И когда он, вприпрыжку, побежал прочь, то исчез, словно сквозь занавес, в параллельном мире, где ему ничто не грозило.
Я привязала верёвку к своему запястью и села на землю. Моё сердце было полно не страха и скорби, а радости. Волки умолкли, когда пришли, и глаза их серебрились в лунном свете. Я вытянулась во весь рост на траве, чтобы они знали: здесь им предложена лишь плоть для насыщения, а не ещё и человеческий ужас с сожалением. Прожив среди мужчин и женщин, детей Адама и Евы, я не испытывала страха перед волками. Пересекли ли они луг к тому, что я им предложила, я не знаю: я проснулась.
Итак, у меня было четыре голубых сна — за четыре ночи. Почему-то я знаю, что пятого не будет, так же точно, как знаю, что это было нечто большее, чем сны. Если это видения, то не откровения, даруемые святым, ибо я не святая. Но всё же я задаюсь вопросом: не затем ли мне посланы голубые сны, чтобы они вели меня по мере того, как будет разворачиваться моя жизнь, — и чтобы однажды я обрела свободу и глубокое счастье, которые до сих пор ускользали от меня. Мне думается, лучше никому о них не говорить, а написать о них письмо самой себе, запечатать его в конверт и спрятать как можно надёжнее. Такие драгоценные сны хрупки и могут обратиться в прах, если ими поделиться.
—из письма Алиды, 17 апреля 1927 года
Глава сороковая
Радуйся жизни, но не теряй бдительности. Всегда верь, что мир устроен правильно. Но не теряй бдительности. Никогда не ожесточайся и не впадай в отчаяние. Но не теряй бдительности. Жизнь — великий дар. Любовь и милосердие — то, что она обещает. Но не теряй бдительности.
Не посвящая семью в свой замысел, я с тех самых пор, как поселилась в «Брэме», каждый год писала страницы этих мемуаров. Когда-нибудь это станет моим подарком им — книгой воспоминаний. Пожалуй, подарок так себе, но больше мне дарить нечего. Большинство людей
