все это во мне только усугубилось бы.
Движение — жизнь, да и новых впечатлений хотелось. Но прогулка по Штутгарту со слингом чувствовалась неправильной. Получилось бы в духе «по городу слона водили». Да и…
Проезжая по городу к своему дому, я не чувствовала радостного узнавания — Штутгарт нравился мне, но оставался чужим.
Было дело — я выезжала в Питер по особенным дням, чтобы познать его со всех сторон. Случались прогулки, когда ливень стеной и в хрустящие морозы, в аномальную жару и унылой осенью, когда листва уже облетела. Но всегда я находила в этом городе очарование.
Поздней осенью кованые решетки оград смотрелись особенно рельефно и прекрасно гармонировали с ажурным плетением ветвей за ними… Ливень наполовину скрывал очертания старинных зданий, делая их похожими на старинные акварели… иней на плетении ветвей и оград дарил ощущение зимней сказки...
Питер, как и Штутгарт, также бывал отстраненным и холодным, плотно затянутым в туман. Но он всегда доминировал… и над природой тоже. Туман в нем мягко стелился, а не топил в себе.
Сейчас бы, казалось, я полжизни отдала, чтобы загадать желание, глядя на Семимостье… седьмого июля и в семь вечера.
Как-то в начале сентября… пара недель прошла со времени возвращения в Штутгарт, я решила наконец, что у каждой женщины бывают минуты слабости. А значит все у меня в пределах нормы и пора заняться делами — тем же патентом на мясорубку.
Но не тут-то было…
Димка вдруг закапризничал, выплевывая сосок, а еще бесконечно какался. И паника накрыла меня с головой. Я нюхала обосранные пеленки, грела и массажировала детский животик и по том исходила в ужасе перед возможностью инфекции. Но температуры не было, какашка пахла привычно, а значит болезнь не подтвердилась.
Само собой, я кинулась с расспросами к Даше и ужаснулась в очередной раз. Оказалось, что для прикармливания в это время использовали рожок — отпиленный коровий рог длиной сантиметров десять, полый внутри и с продырявленным острым концом. Чтобы молоко вытекало медленно, на отверстие натягивали «соску» из куска коровьего вымени, размягчённого в солёной воде — ее Даша назвала «коровьей титькой».
И что — вот это?.. При том, что молока у меня хоть залейся?
Голод не тетка — решила я — а иногда он даже лечит. Проголодается, съест и какашку.
Подействовало.
Почти сутки ребенок плакал и мурыжил нас, плевался и не спал толком… но, наконец, жадно заглотил сосок и потянул в себя молоко. Кривился и морщился, но ел, а я… я медленно прозревала, покрываясь холодным потом. Потому что процесс кормления стал ужасно болезненным для меня. Казалось, чувствительность соска и кожи вокруг увеличилась в разы. А это уже не случайность, это уже система…
Верить не хотелось.
Я уложила сытого ребенка на ночь и улеглась сама. Уснула. Среди ночи проснулась, будто пнули и затряслась в беззвучном плаче — я беременна. Твою мать… я опять беременна!
Хотелось умереть. И я почти решилась — закрыть глаза, и чтобы — все! Отдохнуть наконец от всего. Но гирька моя… Фредерику он на фиг не нужен.
Утром я позвала Дашу, немного помялась, подбирая слова… и спросила прямо:
— Даша, ты знаешь способы избавиться от тягости на ранних сроках?
Это было актом величайшего доверия к ней с моей стороны. Несмотря на явное порицание ею моего поведения и ответы через губу, относилась я к ней по-людски и сейчас просила совета, в котором жизненно нуждалась. На что моя Даша плюнула в пол, молча развернулась и ушла.
Я еще подождала — может за травками?.. Но потом, увидев, что она молча занимается обычными повседневными делами, поняла, что она давно уже не моя Даша.
Я присела в кресло и сидела в ступоре. В гостиной первого этажа. Ничего не чувствуя — совсем. Переваривая ситуацию. Адаптируясь к ней и осознавая.
А дальше случилось просто случайное, постороннее. Ни коим боком не касаемо ситуации — Мурка принесла в зубах живую мышь. Доставила, как трофей, чтобы отчитаться в достижениях или в выполнении служебных обязанностей. Я не помню, как взлетела на стол… не помню, как орала…
Наверное, с этим и наступил предел чему-то там во мне.
Утром на следующий день я отправилась в Российское посольство в Штутгарте и попросила аудиенции у князя Горчакова. Повезло — он был на службе и принял меня приветливо, можно сказать — обласкал. И просьбу мою исполнить обещал, как и заехать при случае проведать крестника.
Вернувшись домой, я позвала Дашу.
— Мне осточертело, Даша. Проще говоря, в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Ты настолько токсична… поясню — ядовитая особа, что сложности, которые предстоят мне без тебя, на решение мое не влияют. А потому — иди на хрен, Даша! Меня ты посылала в то же место… молчаливо правда, но множество раз, а я просто устала, — спокойно смотрела я в лицо человека, так и не ставшего близким мне: — У тебя есть выбор — едешь домой, а значит на родину-матушку к детям. Напишу тебе хорошее письмо к маменьке, оплачу дорогу и не только. Послезавтра от нашего посольства отбывает курьер — быстро домчит. И второй вариант — раз так обожаешь Фредерика, иди жить в его дом, ключи у меня есть. Вернется из Пруссии, а может и уже… не сильно ему надо — извещать меня о таком, и станешь со всей радостью ему… прислуживать. Видеть тебя больше не хочу! Нервничать мне нельзя, а ты ходячий триггер. Ступай, собирай свои вещи. Можешь взять мой чемодан. Справишься, дай знать — отправлю тебя к посольству, перекантуешься там сутки — ничего страшного. Все на этом! — встала я и вышла из гостиной.
Поднялась на второй этаж и перенесла к себе Димку. Кое-как перетащила из комнаты Даши его кроватку, не боясь надорваться и выкидыша — как Бог пошлет, а там… на хрен всех! Выживем.
Я не знаю, что чувствовала. Ничего и все сразу. Было плохо, и в то же время чувствовалось облегчение — я избавилась от этой совести ходячей и приняла решение рожать, если выношу… опять же — как Бог даст.
Жопа, конечно.
Грубо, но только такой вариант определения ситуации и соответствовал нынешнему эмоциональному фону.
Злиться на Костю не было причин, все случилось в тот раз — самый первый. Могло быть тогда как-то иначе? Вряд ли. И никто здесь не виноват. А то, что получилось, как в той песне — сладку ягоду ели вместе мы, горьку ягоду я
