меня на Константина с ребенком на руках. Тот выпрямился и надменно молчал, глядя на «короля». И я тоже сделала самое независимое лицо из возможных.
Летели секунды.
В конце концов мужчина слегка поклонился в мою сторону и обратился к Косте:
— Простите, Константин Николаевич… не имел намерения помешать вам — шел на песню.
— Не задерживаю вас, — кивнул в ответ… Великий князь и никак иначе.
Холодная вежливость в его голосе просто вымораживала.
В царской семье лишь Мэри с юных лет грубо нарушала правила поведения и приличий.
Было дело — в семнадцать она требовала от гувернантки, чтобы фаэтон, а это открытая коляска, во время прогулок ехал в Новую Деревню — место дислокации воинских частей. Само собой, там им встречались офицеры, которым она весело кивала и строила глазки, что вгоняло тех в полнейший ступор. Потому что поведение царевны было совершенно неприемлемым, если не скандальным. Настолько высоко-титульная особа не должна первой снисходить даже до простого приветствия, не говоря о настолько раскованных знаках внимания.
Понятно, что наказана и уволена была гувернантка.
Сейчас я наблюдала как... то ли служебный этикет, то ли те самые приличия были соблюдены идеально.
Вывод — по какой-то причине Костя не любил этого человека, потому что обычно не придавал большого значения условностям, если только они не о прямом нарушении чего-то там…
Или очень сильно расстроился, что нас с ним увидели. И это было больше похоже на правду.
Глава 3
Мы возвращались обратно по лесной тропе, и я судорожно вспоминала… на ум приходили новые факты в пользу того, что я права — доказательства того, что я так настойчиво пыталась донести до Кости.
Что еще Вильгельм Завоеватель привел гонимых отовсюду евреев на остров и заявил британцам, что эти люди его личная собственность и обижать их нельзя. Больше того — заставил проводить все финансовые операции через них. И эта система пережила многих британских правителей — грамотное банковское управление дало свои результаты. Крохотная когда-то Англия стала Великобританией, распространив свое влияние на половину мира. Кредитует сейчас, кстати, громадную Россию, которая богаче ее в разы.
Но я шла, думала… и решила, что не буду этого делать, потому что не все так однозначно. И у октябрьской революции тоже было достаточно других предпосылок — три проигранных войны, последствия безграмотных реформ, недовольство самодержавной властью и ее слабостью.
А еще я поняла, что опять же… опять я взялась за свое и пытаюсь на что-то влиять, успеть вложить свои мысли в голову человека, от которого что-то может зависеть.
А он шел впереди, нес моего ребенка и сосредоточенно молчал. Не делился своими трудностями и даже не сказал мне кто тот человек… хотя понятно, что его попутчик или сопровождающее лицо.
И он прав — бессмысленно втягивать меня во что-то там… что-то там объяснять. У нас слишком мало времени, а действительно помочь я могу только одним — дать ему желанную передышку. Помочь отойти душой от предыдущих потрясений или даже просто неприятностей, разрешить забыться возле себя ненадолго.
— Костя! — позвала я, — ты расстроен? Я очень люблю тебя… все будет хорошо, слышишь?
Он замедлился… остановился и стал оборачиваться ко мне. Но я обняла его за пояс со спины и прислонилась к ней щекой.
— Просто попроси его молчать о нас. И все будет хорошо?
— Ты не грязная тайна, Таис, хотя может казаться — я вожделею тебя и только… речь о твоей безопасности, — все-таки развернулся он ко мне и, уронив альпеншток, обнял правой рукой, потянувшись к губам: — Долго же ждал от тебя этих слов…
Еще через два дня он уехал, и я сразу засобиралась обратно в Штутгарт. В хлопотах сборов отошли на второй план переживания по поводу очередного расставания. А еще я выспалась наконец.
Не знаю, как в психологическом плане, но физически Костя не отдохнул. Расставались два измотанных донельзя человека — похудевшие, с темными кругами под глазами и воспаленными от недосыпа глазами. Всю эту неделю на сон у нас уходило хорошо, если часа три в сутки.
Позволить себе оторваться в постели днем было уже невозможно — включился ум, а с ним и все взаимосвязанное.
И отказаться от ночных встреч было нельзя. Накрученные за день ожиданием — взгляды, слова, касания… ночью мы будто с ума сходили, отдаваясь тому, что оказалось сильнее нас. Та самая непреодолимая химия, когда привыкания к ее проискам еще не наступило… тот самый набор виноватых гормонов — они уверенно брали свое.
Пробравшись ко мне около полуночи, незадолго до рассвета Костя уходил, а меня вырубало сразу, стоило коснуться подушки и только необходимость покормить ребенка заставляла потом от нее оторваться. А утром опять приходил он и терять хоть минуту на что-то еще — тот же сон, казалось немыслимым кощунством — их у нас оставалось все меньше.
Обедал и ужинал Костя где-то в городе, но завтракал у нас — Эльза по моей просьбе стала готовить сытный завтрак, и чтобы много его.
— Как ты относишься к немецкой кухне? — вежливо поинтересовалась я еще вначале, после первой нашей ночи.
— Говорят, она дурна, но я не согласен — проста скорее и не изобилует соусами. Прекрасно отношусь… как и к любой еде, главное предназначение которой — насыщать, — отвечал он, глядя мне в глаза, что, казалось бы, и нормально при разговоре.
Но я, как оголодавшая чокнутая нимфоманка, слышала совсем другое. Непроизвольно вычленяя из контекста отдельные слова, видела в них намек... Краснела, как дура и прятала взгляд. Несмело взглянув опять, видела потемневшие мужские глаза с расширенным зрачком, сдерживаемое дыхание, стиснутые в кулак пальцы… Низ живота наливался теплой тяжестью, дыхание сбивалось, я комкала салфетку, глядя беспомощно…
— Ты мало ешь. Уже сыт… или может?.. — срывался голос.
— Никогда не буду сыт… до конца. С тобой это невозможно, — еще усугублял этот засранец…
Нас спасли приличия.
Нам нужны были эти дурацкие нормы, пускай и соблюдаемые им в силу воспитания и на уровне искусственно привитых инстинктов. Просто чтобы выжить нужны были. Не существуй этих ограничений в его голове (я их не видела), и мы довели бы друг друга до полного истощения.
Зная природу того, что с нами происходило, противостоять этому я не могла и дело не в том, что «тело предавало».
Наслаждение существовало на каком-то высшем, недоступном моему пониманию уровне. На первом месте была физиология и с ней все было просто — ошеломительно и потрясающе. Но вот дальше… дальше меня
