Иванович, закончив в очередной раз похлопывать по плечам Голицына и Бражникова, обернулся к ним. Его добрый, проницательный взгляд скользнул с сына на Варю. В уголках глаз старшего Обухова собрались знакомые лучики морщинок, и он едва заметно кивнул, будто негласно выражая одобрение. В этом взгляде не было давления, лишь любопытство старика, наблюдающего за молодостью.
Внимание Обуховых снова переключилось на хозяина дома и его прелестную дочь. Варя же, чтобы не создавать ещё большей неловкости, чуть отступила, смешиваясь с подругами.
Сёстры Шагаровы обменялись хитрыми взглядами, словно понимая куда больше, чем было на самом деле. Додо тихо и неодобрительно фыркнула, поскольку считала светский флирт напрасной тратой времени, хоть тайком и почитывала любовные романы на французском. София Заревич, кажется, осталась равнодушной к появлению молодого графа, поскольку всё утро выискивала глазами Эскиса. Но Быстрова…
– Полагаю, вы неплохо знакомы, – раздался возле самого уха Вари её ядовитый шёпот. – Помню, что вы танцевали с ним осенью на балу. Не думала, что ваша с ним нежная дружба – ещё один большой секрет от меня.
Варя повернулась к Быстровой, одарив её снисходительным взглядом.
– Mon Dieu! Ты становишься совершенно несносной, когда страдаешь от ревности, Марина.
– Я вовсе не страдаю, – Быстрова тотчас надулась. – Просто…
– Прекратили, – почти не размыкая губ, приказала Ирецкая, чья вежливая улыбка оставалась такой же безупречной, как и манеры.
Чтобы не любоваться недовольным лицом Мариночки, Варя отвернулась. Ей самой не нравилась вся эта ситуация. Быстрова долгие годы была ей хорошей подругой, но в последние недели слишком много чужих секретов легло на плечи Воронцовой. Тайн, которыми она не имела права делиться ни с кем. Быстрова это чувствовала, но не понимала, воспринимая всякое умолчание как личную обиду. А потом случилась ссора и месть, которые едва не стоили Варе места в институте. Если бы не Эмилия. В отличие от Марины, Драйер лишних вопросов не задавала, умела хранить секреты и была терпелива, даже когда Варя вела себя странно.
Воронцовой хотелось бы наладить со старой подругой прежний мир, но возможности всё никак не представлялось. Даже теперь, когда они уехали из института, ей пришлось столкнуться с очередной запутанной проблемой, которая занимала все её мысли.
Будто повинуясь необъяснимому тревожному предчувствию, Варя скользнула глазами по гостям и слугам. Она никак не могла понять, что вдруг обеспокоило её: приезд ли Германа, ехидное замечание Марины или же что-то другое Но ничего странного в толпе она не находила и отвернулась в сторону коридора, который вёл к малой столовой.
Там, позади всех, стоял Яков, прислонившись плечом к белоснежной колонне. Его взгляд, обычно такой насмешливый и ястребино-острый, теперь показался ей тяжёлым. Он был устремлён прямо на неё, слегка исподлобья. Так что кучерявая чёлка небрежно падала на лоб. Ни тени привычной озорной усмешки. Лишь холодная, безмолвная концентрация, от которой по спине у Вари пробежали ледяные мурашки. Она почувствовала этот взгляд.
– До чего же он очарователен, не правда ли? – едва слышно шепнула Эмилия и мечтательно вздохнула. – Тебе так повезло, Варенька.
– М-м? – Воронцова вздрогнула, будто просыпаясь, и с трудом разорвала зрительный контакт с Яковом. – О чём ты, mon ange?
– О Германе Борисовиче, конечно, – смущённо ответила Драйер.
Её большие выразительные глаза были прикованы к Герману с таким нескрываемым восхищением, что, казалось, вот-вот засияют. Она ловила каждое его слово, каждый жест. Но когда он, отвечая на вопрос Бражникова про их с отцом путь на санях, вдруг повернулся к ним и послал Варе тихую улыбку, Эмилия сникла. Варя мельком уловила это её движение плечами и ощутила в груди знакомый, тоскливый укол – чувство необъяснимой вины за невольно причинённую боль.
– Тебе очень повезло, – тише повторила Драйер, потупившись. – Ты заслуживаешь настоящего счастья, Варенька.
Воронцова хотела что-то ей сказать, однако не успела, потому как Голицын предложил гостям занять отведённую для них комнату и немного отдохнуть, а остальным возвратиться в гостиную.
Все потянулись из прихожей, дробясь на группы. Отделилась от всех лишь Венера Михайловна, которая вместе с мадам Делакроа и её горничной ушла к себе, чтобы начать подготовку к празднику.
Варя искусно замешкалась в прихожей. Она как бы невзначай поправила выбившуюся прядь у старинного венецианского зеркала в тяжёлой позолоченной раме. Её взгляд в мутноватом отражении встретился с Германом, который, отдав последние распоряжения конюху насчёт багажа, задержался в холле.
Уловив её взгляд, Обухов едва заметно приподнял бровь, будто задал немой вопрос о том, не нужно ли от него чего-нибудь? Варя медленно, будто обдумывая маршрут, перевела взгляд в сторону длинного коридора, ведущего к западному крылу, и чуть кивнула. После чего раскрыла ладони перед собой, делая вид, что открывает книгу.
От Венеры Воронцова узнала, что в той стороне находится библиотека, и теперь она очень рассчитывала, что Герман поймёт её маленькую пантомиму. Затем, не глядя на него, Варя двинулась прочь, желая поскорее присоединиться к подругам в гостиной.
Следующие десять минут Воронцова придумывала предлог, чтобы улизнуть.
– Эмилия Карловна, сходим к Венере Михайловне, узнаем, не нужно ли чем помочь? – наконец предложила она, а потом тут же спросила классную даму: – Марья Андреевна, вы позволите? Вдруг наша бедняжка разволнуется, а мы её отвлечём немного.
– Отчего же нет? – задумчиво произнесла Ирецкая. В гостиной народу набралось прилично, и она, вероятно, сама бы не отказалась уйти, но для подготовки остальных воспитанниц к празднику было ещё слишком рано, поэтому она сочла неприличным удаляться всей толпой. – Ступайте. Но потом возвращайтесь к нам с новостями.
– Oui, madame[21]. – Варя изобразила реверанс и утянула Эмилию за собой быстрее, чем подруга успела опомниться, а остальные девочки – напроситься с ними.
Но стоило им подняться на второй этаж и пройти полпути к комнате Венеры, как Варя вдруг спохватилась:
– Ты иди, mon ange, а я быстро пройдусь до библиотеки и возьму сборник стихов. Почитаем Венере вслух. Это её точно отвлечёт от всех волнений. Она так любит лирику.
– Но, Варенька… – Эмилия в смятении часто захлопала ресницами.
– Иди, душа моя. Я быстренько приду. Обещаю. – Воронцова улыбнулась с самым невинным видом, подталкивая Драйер в сторону нужной двери, а потом развернулась и едва ли не бегом заторопилась к библиотеке.
Молилась она лишь об одном: чтобы Обухов был там.
Библиотека Голицыных представляла собой обширное, высокое помещение, где царил особый воздух, душный от запаха старых переплётов, пыли и сухого дерева. Высокие окна в арочных нишах едва пропускали серый полуденный свет, лежавший на коврах мутными прямоугольниками. Бесконечные ряды шкафов из тёмного дуба уходили в полумрак. Здесь было тихо. Ни
