вас записки несколько раз.
Варя открыла было рот, но Апраксин её опередил.
– Посыльный, – фыркнул он, закатив глаза. – Ну, допустим, посыльный. Хоть сивым мерином назовите, мне всё равно. Эти игры в шпика до добра не доведут. Слышал я про это гадание от дворовых. Шут бы с ним. Тут другое. Человек умер. – Он смотрел на Варю, но обращался к Герману: – И вы, сударь, поддерживаете эту глупость с расследованием?
Обухов, кажется, только сейчас полностью осознал, что перед ним вовсе не посыльный. Он выпрямился, и в его осанке появилась та аристократическая надменность, которую он умел включать, как щит. Ему очевидно не понравилось ни то, что «посыльный» распоряжается, ни вообще его присутствие в комнате.
– Я поддерживаю Варвару Николаевну, – отрезал Герман. – А вы, позвольте полюбопытствовать, кто такой, чтобы указывать, где её место?
– Я тот, кто вытаскивает её из переделок, в которые она лезет с таким же изяществом, как танцы танцует, – сквозь зубы процедил Яков, наконец повернувшись к графу.
Между ними пробежала почти осязаемая молния взаимной антипатии.
– Прекрасно! – резко вмешалась Варя, воспользовавшись моментом. Говорила она твёрдо, стремясь взять бразды правления в свои руки. – Полагаю, мы все тут люди честные и заинтересованные в том, чтобы истина открылась, какой бы она ни была. Только методы у нас разные. И это даже замечательно. – Она повернулась к Герману: – Вам, Герман Борисович, легче будет двигаться в своём кругу. Слушайте, о чём говорят князь, Дашков, Бражников, мадам Делакроа. Деньги, дела, долги, споры и несогласия, косые взгляды – всё, что может быть мотивом.
Затем она обернулась к Якову, и её взор стал ледяным.
– А вам, Яков, – она намеренно перешла на «вы», чтобы подчеркнуть важность момента, – стоит потрудиться в людской. Шёпот среди слуг. Кухонные сплетни. Узнайте всё про Аглаю. С кем она была дружна? Кого боялась? В каких отношениях была с экономкой Анфисой и мадам. Я так поняла, француженка метит в негласные хозяйки дома. Так ли это? Информация поможет нам разобраться во всём.
Говорить при Германе о записной книжке не хотелось, чтобы не ставить его в курс дела с историей про поручение государственной важности, но Варя очень надеялась, что Яков её понял.
Оба мужчины молчали, оценивая друг друга. Союз, скреплённый не доверием, а очевидной ревностью, соперничеством и обоюдным нежеланием уступить друг другу контроль над ситуацией – и над ней, – казался Воронцовой худшей авантюрой. Варя отлично понимала, что поступает низко, однако остро нуждалась в поддержке обоих. Или хотя бы одного из них.
Отчего-то она была почти уверена, что Яков откажет, сославшись на то, что поручение Эскиса для него важнее.
– Хорошо, – наконец коротко бросил Герман. – Не могу оставить вас одну, Варвара Николаевна. Будьте спокойны, я не подведу. Начну с полковника. Он слишком прямолинеен, чтобы хорошо лгать.
Апраксин досадливо цыкнул и взъерошил волосы пятернёй.
– Ладно, – наконец глухо проворчал он. – Узнаю, что смогу.
Яков развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился.
Герман проводил его взглядом, а потом обернулся к Варе.
– Интересный субъект. Надеюсь, вы понимаете, с кем связались?
– Лучше, чем вам кажется, – тихо ответила Варя, глядя на дверь. – И сейчас он на нашей стороне. Это главное. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить[22]. – Она устало вздохнула и помассировала виски. – Нам нужно торопиться. Ступайте, Герман Борисович. И спасибо вам. А мне нужно, – она рассеянно повернулась к книгам, – взять что-нибудь почитать для Венеры Михайловны. Она любит стихи.
– Возьмите томик Баратынского. Его элегии меланхоличны, но в них есть сила. Или, может, Пушкина? Он слишком страстен для нынешнего настроения, но способен отвлечь. Да и классика бессмертна.
Герман вдруг сделал шаг вперёд, сократив расстояние, которое Варя старалась сохранять.
– Варвара Николаевна, – в его уверенном голосе появилась непривычная, чуть срывающаяся нота. – Я вижу по вашим глазам: вы уже строите опасные планы. Позвольте тем, у кого больше прав и возможностей, взять на себя этот груз.
Он протянул руку, желая коснуться её пальцев, но остановился в сантиметре.
– История с гаданием и убийством – не детская игра в жмурки. Кто-то здесь играет без правил. И я… – он запнулся, впервые подбирая слова с видимым усилием, – я не могу допустить мысли, что ваша отвага обернётся для вас бедой.
Его ухаживания, всегда такие галантные и чуть насмешливые, вдруг сбросили светский лоск, обнажив искреннюю тревогу. Последнее прозвучало серьёзнее, чем любая изящная фраза. От этого становилось не по себе.
Варя отвернулась к рядам книг, утопающим в полумраке. Она чувствовала исходящее от Германа тепло, слышала сдержанное волнение в его голосе, и что-то внутри – то самое, что сладко ныло от его слов в прихожей, – отозвалось предательским эхом. Но каждая их нежная встреча обязательно была омрачена чужими секретами. Воронцова сочла это ужасно горьким стечением обстоятельств.
– Je vous remercie de votre sollicitude[23], – механически проговорила она. – Ваше неравнодушное участие для меня огромная ценность. Но я не ребёнок, чтобы меня отсылали в детскую, едва возникнут неприятности.
Она мягко, но недвусмысленно отступила на шаг, расправляя складки платья.
– Я беспокоюсь за вас, – вполголоса признался Герман.
Она уловила тень боли и разочарования, прозвучавшую в его голосе, и на миг ей стало жаль. Жаль этой хрупкой нити понимания, что могла бы протянуться между ними, будь они просто молодыми людьми, встретившимися на балу. Но всё обернулось сложнее. Он был аристократом, чьи чувства увязали в паутине условностей. Она – институткой и дочерью графа, которая связала себя обещанием с силами, куда более могущественными и безжалостными, чем светское мнение.
Оба её «союзника» – и Герман, с его почтительной заботой, и Яков, с его молчаливым упрёком, – по сути, хотели одного и того же: вывести её из игры. Оградить от риска. Они считали, что помогают, не понимая, что для неё теперь нет большей опасности, чем оставаться в неведении.
Какая-то странная, мучительная мысль о том, что смерть всегда ходит ближе, чем кажется, заставила Воронцову признаться себе самой: оба были ей по-своему симпатичны. В Германе покоряла его верность, ясность чувств и та самая рыцарская опора, о которой иногда так мечталось юной девушке. В Якове же… В Якове – всё остальное. Вся боль, ярость, неправильность мира и неприглядная правда, что резала глаза, но была единственно верной.
Однако сейчас Варе было не до симпатий. Она должна была действовать. И действовать быстрее их обоих. Пока они готовились её оберегать, Воронцова уже мысленно прокладывала маршрут: сначала – комната Венеры. Затем на праздник. А после – в покои
