князя на поиски заветного сейфа, ключ от которого по-прежнему был при ней в потайном кармане корсета.
– Мне пора идти, – сказала Варя, беря с ближайшей полки наугад тонкий томик в синем переплёте. – Венера ждёт. И Марья Андреевна, не ровён час, отправится на мои поиски.
Она повернулась к двери, чувствуя на себе его не отпускающий взгляд.
– Варвара Николаевна, – остановил он её уже у самого порога. – Просто пообещайте, что не будете делать ничего опрометчивого в одиночку.
Варя обернулась. На её губах заиграла кокетливая улыбка.
– Но, mon cher[24], разве я когда-либо делала что-то опрометчивое? – произнесла она с лёгкостью, которой не испытывала. И, не дожидаясь ответа, выскользнула в коридор.
Томик в её руках оказался «Северными цветами»[25]. Ирония судьбы. Цветы, собранные на холодной, мёртвой земле. Почти как предсказание.
Глава 10
Комната Венеры напоминала опрокинутый ларец с драгоценностями, где всё сверкающее и нежное было приправлено незримой пылью горького траура.
На широкой кровати с кружевным подзором поверх покрывала лежали три платья: одно – из бледно-розового шифона, другое – из голубого атласа, третье, самое парадное, из кремового муара с ручной вышивкой жемчужными бусинами. Ленты, перчатки, тончайшие чулки, алмазные заколки и флаконы с французскими духами теснились на туалетном столике, отражаясь в трёхстворчатом зеркале.
Сладко пахло нежным парфюмом, пудрой и теплом, что лилось от белой кафельной печи, которую горничные постарались растопить на совесть после утренней промашки. От жара на выходящих в сад окнах запотевали стёкла, превращая пейзаж в размытое пятно белого снега и серого неба в ранних сумерках. Чтобы избавиться от духоты, пришлось открыть форточку.
Варя стояла у самого окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она не столько смотрела в сад, где вдалеке мелькали фигурки слуг, спешащих с дровами и провизией, сколько пыталась поймать хоть глоток свежего воздуха в надежде привести собственные сумбурные мысли в порядок. Поэзию Венера слушать не пожелала, сославшись на меланхоличное настроение, поэтому невостребованный альманах теперь лежал на подоконнике возле Воронцовой. Горничные ушли вместе с мадам Делакроа, чтобы помочь той переодеться, и оставили княжну с подругами.
Эмилия Карловна, с лицом, сосредоточенным от усердия, осторожно доводила до совершенства уже почти готовую причёску Венеры. Драйер постаралась, продемонстрировав всю свою ловкость и утончённый вкус к изящной красоте. Густые, тёмно-русые волосы именинницы были собраны в духе последних веяний: пышный валик на затылке, смягчённый несколькими искусно выпущенными волнами на висках, которые должны были обрамлять лицо, добавляя ему нежности. Но само это лицо в зеркале выглядело неподвижным и бледным.
Венера Михайловна сидела, закутавшись в шёлковый пеньюар, и смотрела на своё отражение пустым, невидящим взором. В её глазах не было ни волнения перед праздником, ни радости, ни даже обычной для её возраста досады от долгих, муторных сборов.
Взгляд Вари скользнул в очередной раз по суетящимся во дворе мужчинам. Один из лакеев, молодой, высокий, бородатый и широкий в плечах, о чём-то спорил со старым Фёдором возле битком набитой лошадьми конюшни. Слуга жестикулировал. Его движения были резки и полны раздражения. Фёдор же, напротив, оставался спокоен и лишь упрямо отрицательно качал головой. К ним подошёл Ефим, тот самый кучер, что руководил путешествием смолянок из Петербурга в Озёрки. Судя по всему, тот хотел переставить сани Обуховых глубже во двор, чтобы новым гостям было где разместить свои экипажи. Внимание мужчин переключилось на сани. Воронцова же повернулась к подругам убедиться, что Эмилии не нужна помощь.
Её взор невольно наткнулся на опустевшую клетку. Большая, ажурная, с крошечной дверцей, которая всё ещё была приоткрыта. Эта клетка не могла оставаться незамеченной. Она слишком долго была предметом восхищения, теперь вдруг превратилась в напоминание о жестокой шутке или чего-то более страшного. Убрать её пока просто не успели, и она висела здесь как немой укор: в доме Голицыных не уберегли не только птичку, но и молодую девушку.
Эмилия, закончив с последней прядью, положила лишние шпильки в шкатулку на туалетном столике.
– Ich denke, dass alles fertig ist[26], – придирчиво оглядывая результаты своих трудов, сказала она. – Причёска вышла просто загляденье, Венера Михайловна. Теперь только платье выбрать. Какое думаете надеть? Голубое? Оно такого прекрасного оттенка, как небо в мае. Или, может, розовое? Этот цвет очень освежает.
Венера медленно перевела взгляд с зеркала на платья, разложенные на кровати. Её губы дрогнули, но не в улыбке.
– Мне всё равно, – призналась она. – Пусть мадам Делакроа решит. Она лучше знает, что приличествует надевать на именины. – Княжна закрыла глаза и глубоко, с заметным усилием вздохнула, а потом вдруг с тоской произнесла: – Жаль, Жоржа нет с нами. Он бы ничего подобного не допустил. Ни беды с крошкой Бижу, ни… всего остального. Он всегда был, – она умолкла, подбирая нужное слово, которое бы описало её старшего брата, – решительным. Не терпел, когда обижают тех, кто ему дорог. И Аглаюшку всегда защищал наравне со мной, как вторую сестру.
Варя насторожилась. В признании Венеры мелькнуло нечто глубоко печальное. Воронцова заставила себя сохранить мягкое, почти рассеянное выражение лица. Она сделала шаг от окна, чтобы лучше видеть княжну.
– Они были дружны? – спросила Варя с той естественной, чуть грустной заинтересованностью, с какой подруга расспрашивает о чём-то давнем и личном.
Венера повернулась к ней, и её глаза оживились тихим счастьем светлых воспоминаний.
– О да. И ещё как! – ответила княжна с заметной теплотой. – Они были ровесниками, понимаете? Когда Жорж приезжал на каникулы из Петербурга – он ведь в гимназии учился тогда, – Аглая была единственной, с кем ему было интересно. Со мной-то, с младшей сестрёнкой, во что играть? А они могли часами говорить. Он привозил ей книги – не романы, а научные труды по ботанике и астрономии. У Аглаи бабка травницей была из деревни, она и сама многое про растения знала, могла ответить ему. Поначалу по-простому, спорила даже. Потом грамотнее стала. Читала взахлёб. А он, – Венера на миг замялась, заливаясь стыдливым румянцем. – Он читал ей стихи. Пушкина, Лермонтова. Прямо тут, в саду, у пруда. Аглая ему в Петербург отсылала засушенные цветы, сложенные в конверты, чтобы он собирал гербарии. Жорж их хранил.
Венера умолкла. Её плечи опустились, а свет в глазах померк, сменившись новой, более острой тоской. Она устремила взгляд в окно, в серую мглу густеющих сумерек, будто пытаясь увидеть там человека, с которым их разделяла тысяча вёрст.
– Теперь мне придётся в следующем письме написать ему, что… – Голос княжны сорвался, став тонким и беззащитным. – Что мне ему написать,
