девочки? Что Аглаи больше нет? Я даже не знаю, какие слова подобрать. «Скончалась»? «Погибла»? «Ушла»? Всё звучит ужасно и… неправдоподобно.
Венера накрепко сжала губы, и в её больших глазах задрожали слёзы.
– Ну, mon ange, не нужно, право! – Эмилия тотчас оказалась подле неё и притянула к себе в ласковые объятия. – Нельзя расстраиваться, покуда праздник. Мы с вами оплачем Аглаюшку, но потом. Чтобы никто не знал, никто свой нос любопытный не совал. Правда, Варенька?
– Разумеется, – механически ответила Воронцова, которая тоже подошла к Венере с другой стороны и, присев на корточки, обняла её.
– Merci[27], – всхлипнула Венера, сдерживаясь.
Воронцова выудила из рукава чистый платочек и протянула ей.
В рассказе Венеры Варя услышала не просто историю про потерю подруги. Ей открылась маленькая трагедия в двух актах: здесь, возле заснеженного пруда, и там, в далёком Париже, куда это известие ещё только полетит на бумажных крыльях. Убитая переставала быть просто «горничной». Она становилась Аглаей, девушкой, которая знала про звёзды и травы, получала в подарок стихи и взамен дарила засушенные цветы. Девушкой, связанной с уехавшим наследником тайной и, очевидно, глубокой симпатией.
Личная драма в доме Голицыных накладывалась на финансовые махинации, делая картину одновременно яснее и бездоннее.
Варя подошла ближе к туалетному столику, будто рассматривая флаконы. Она старалась быть осторожной. Слишком прямой вопрос мог спугнуть хрупкую откровенность подруги.
– Напомните, как давно Жорж в Европе? – спросила Воронцова, изо всех сил стараясь, чтобы в её голосе звучало лишь вежливое любопытство и сочувствие. – Должно быть, он очень скучает по дому в своём университете.
Венера судорожно вздохнула. Её пальцы нервно стиснули платок, которым она промокала глаза.
– Уже четыре года, – расстроенно сказала она. – Учится в Париже. Только не в университете, а в Политехнической школе. École Polytechnique. Я вчера упоминала. – Она произнесла название на французском с гордостью, но тут же голос её пошёл вниз. – Отец был непоколебим в своём решении, когда отправил его за границу. Он считает, это лучшее, что можно было для него сделать. Что учёба превыше всего.
Между строк Варя услышала другое.
Ей вдруг почудилось, что Жоржа отправили туда насильно, чтобы оторвать от дома. «Учиться» – удобная и вполне пристойная формулировка для удаления сына под благовидным предлогом. Кроме того, заведение было престижным и весьма элитным. Значит, Жорж далеко не бездельник. А фраза о том, что «учёба прежде всего», намекала на другой очевидный вывод: похоже, Жорж закрутил роман с Аглаей, а подобные отношения сына с горничной наверняка пришлись князю не по нраву. Жорж уехал получать образование, следуя родительской воле, но отца так до конца и не простил. Венера упоминала, что дома брат почти не бывает, особенно в Озёрках, где Михаил Александрович проводил более всего времени. Контакт с семьёй, в частности с отцом, был не просто ослаблен. Он, судя по всему, был разорван.
Пока Венера говорила, её рука потянулась к шкатулке с украшениями и достала оттуда небольшую брошь. Простую, но изящную серебряную бабочку, всю в мелких камушках розового кварца.
– Это Жорж мне прислал в прошлом году, – Венера улыбнулась, показывая подругам брошку. – Правда красивая?
– Изумительная, – согласилась Эмилия, рассматривая брошь. Рассказ княжны растрогал Драйер так, что у той покраснели нос и глаза, будто она вот-вот расплачется.
– А Аглае – пчёлку? – предположила Варя, вспоминая горничную за гаданием.
– Верно, – княжна сокрушённо покачала головой. – Аглаюшка любила красивые вещи, но всегда держалась скромнее скромного.
Венера говорила о своей горничной с такой теплотой. Она ни разу не вспомнила про вчерашнее жуткое гадание и совпадения с ним, которые так всех напугали.
– Аглая, наверное, очень ждала ваших с Жоржем приездов в усадьбу? – спросила Варя мягко, возвращая Венеру обратно к воспоминаниям. – Она, должно быть, была особенной, раз сумела стать такой близкой подругой вам и вашему брату.
Княжна кивнула.
– Она правда была очень хорошей, терпеливой, внимательной и верной, – перечисляла Венера Михайловна, убирая брошку на место. – В детстве мы были неразлучны. Я любила её наряжать в свои платья. Представляла, что у меня есть настоящая сестра. Мы кружились перед зеркалом и смеялись, пока не падали. – Венера с грустной улыбкой задумчиво провела пальцами по столешнице. – Пока однажды мадам Делакроа нас за это не отругала и не нажаловалась моей матушке, которая тогда была жива. Прочла целую проповедь о том, что это неприлично, что она – служанка, а я – госпожа, и смешивать роли недопустимо. Сказала, что я порчу Аглаю своими играми, внушаю ей неположенные мысли. А уж как дядюшка Сергей Владимирович разворчался! Проходу мне не давал с наставлениями. У него-то своих детей нет, вся его забота всегда на нас с Жоржем ложилась. С тех пор всё стало строже. Аглая отдалилась, стала сдержанней. Но мы всё равно понимали друг друга. Когда пять лет назад маменька разболелась и умерла, Аглаюшка была рядом со мной каждую минуту.
В этом простом рассказе Варя увидела всю систему в миниатюре. Детская дружба, раздавленная железной поступью сословных предрассудков. И фигура мадам Делакроа, француженки-гувернантки, ревниво охранявшей не только порядок, но и своё влияние на Венеру. Она выступала здесь как строгий судья, возводящий непреодолимую стену.
Венера внезапно встала и, скинув пеньюар, в одной тонкой сорочке подошла к золочёной клетке. Она протянула руку и легонько дотронулась до холодных, изящных прутьев. Её пальцы провели по тому месту, где когда-то сидела крошечная канарейка
– А теперь её в этот день со мной не будет, – прошептала она так тихо, что Варя едва различила. – Ни Аглаюшки, ни её доброй улыбки, ни её советов, какое платье лучше сидит. Ничего.
В этот момент дверь в комнату открылась, и в проёме возникла другая повелительница дисциплины – Марья Андреевна Ирецкая.
Классная дама явилась в своём неизменном тёмно-сером платье, и её присутствие сразу же наполнило комнату ощущением строгого порядка. Будто даже Смольным институтом запахло.
– Дамы, вы до сих пор не готовы? Пора спускаться к празднику, – назидательным тоном произнесла она. – Варвара Николаевна, Эмилия Карловна, вы только мешаете Венере Михайловне. Гости уже съезжаются, и присутствие счастливой именинницы внизу более чем необходимо. Варвара, Эмилия, ступайте к себе. Дайте княжне одеться.
Варя с Венерой встретились взглядами. В последний миг, прежде чем Ирецкая полностью перехватила её внимание, она успела поймать в глазах подруги выражение безмолвной тоски и одиночества. Это был взгляд человека, которого затягивает в водоворот чужих ожиданий, оставляя наедине с собственной болью.
– Встретимся внизу, милая Венера Михайловна, – ласково сказала Эмилия, делая реверанс.
Варя повторила это движение, бросив быстрый взгляд на пустую клетку. Они вышли в коридор. Дверь
