но вместо того чтобы обрадовать, его поведение только еще больше ее раздразнило.
Дафна упрямо подыгрывала ему. Они говорили о делах с недвижимостью, о погоде, об урожае и о текущих событиях в Европе — о чем угодно, только не о том, что так волновало их обоих. Она даже заставила себя провести после обеда час в библиотеке, сделав вид, что работает над статьей, а на самом деле разглядывала Хью исподтишка, распаляясь все больше. Она отказывалась подавать вид, как сильно ее задело случившееся, в то время как для него это, очевидно, ничего не значило.
Пусть Дафна была наивной, невежественной, чудовищно неопытной в том, что касалось мужчин, но она понимала, что произошло. Хью развлекался с ней, потому что больше под рукой никого не было. Надо быть склонной к самоуничижению идиоткой, чтобы придавать значение его поступку. А Дафна не была дурочкой, по крайней мере при нормальных обстоятельствах, — но здравый смысл покидал ее, когда дело касалось Хью, и вернуть его было необходимо. Для начала требовалось вести себя так, словно между ними ничего не произошло.
Следующим утром она все еще раздумывала, как это осуществить, когда случилось нечто такое, отчего всякие мысли о ее недавнем позоре исчезли сами собой.
Когда она спускалась к завтраку, ее перехватил Гейтс с подносом, на котором лежало письмо.
— Пришло вчера поздно вечером, миледи, но я увидел его только сейчас.
Хоть Дафна уже десять лет не видела почерк Малкольма, узнала его сразу же. Она бы предпочла сунуть руку в гнездо гадюки, чем касаться белого бумажного прямоугольника, но…
Она взяла письмо:
— Спасибо, Гейтс.
Дафна развернулась и направилась в библиотеку: у нее пропал аппетит, и, прислонившись к двери, распечатала письмо.
«Я не забыл нашу милую беседу в лесу, даже если ты ее забыла. Если к концу недели я не получу тысячу фунтов на свой счет, то навещу тебя лично. И при мне будут доказательства. После того как я наведаюсь к твоему давно пропавшему племянничку — который, без сомнения, будет в восторге от того, что я ему покажу, — заеду к каждому из твоих родственников, а потом, возможно, обращусь к газетчикам. Понимаю, что, рассказав о тебе всю подноготную, я не приближусь к исполнению своего плана, но без колебания испорчу тебе жизнь, если не дашь мне то, чего требую. Я знаю, что твой траур закончился, и мне бы хотелось, чтобы наша свадьба состоялась как можно скорее. Видишь, как я считаюсь с общественным мнением? Не вынуждай меня показать, как мало я могу считаться с твоими предпочтениями».
Дафна с тихим стуком откинулась головой на дверь. В письме не говорилось ничего нового: по-прежнему оставалось неизвестным, какими доказательствами относительно близнецов Малкольм располагает, но Дафна сомневалась, что это пустые угрозы. Каковы бы ни были эти доказательства, Гастингс либо нашел их совсем недавно, либо выжидал на протяжении многих лет — до тех пор, пока Томас больше не сможет ее защитить, — прежде чем пустить их в ход. Дафна не могла себе представить, чтобы ее нетерпеливый и беспечный кузен стал выжидать хотя бы несколько недель, не говоря уже о годах, особенно чтобы сделать что-то, что ее унизит. Так что же Малкольм недавно узнал? И от кого?
Дафна отложила бесплодные размышления и подошла к столу красного дерева, заваленному бумагами и писчими перьями.
Надо рассказать Хью правду. Эта вкрадчивая мысль оплела ее крепко, точно руки возлюбленного (как и каждую ночь перед тем, как засыпала, и каждое утро, когда просыпалась).
Но каждый раз, стоило подумать о том, чтобы сказать наконец Хью, что Малкольм — отец ее детей, одна и та же мысль останавливала ее: он ни за что не поверит, что граф об этом знал. Он станет думать, что Дафна навязала своих незаконнорожденных детей пожилому вдовцу — добродетельному и уважаемому человеку, который ни за что не пошел бы на такой обман.
Она как наяву видела отвращение и брезгливость на лице Хью. И так же будет с его родственниками, слугами, соседями — с каждым, кто узнает правду. На ее сыновей начнут смотреть с ужасом и осуждением, и им придется влачить позорное одинокое существование в нищете. Они все втроем станут изгоями.
Дафна просто не могла так с ними поступить, пока есть еще хоть какой-то шанс оттянуть неизбежное.
Она взглянула на смятое письмо на столе, и к стыду и страху добавилась ярость. Зачем платить тысячу фунтов, чтобы скрыть тайну, если все равно рано или поздно придется сказать правду? И сколько бы ни заплатила, она просто увеличит свой долг перед Хью. На что она рассчитывает? Ответ на этот вопрос был печально прост: на время. Но какие суммы еще за это время потребует Малкольм?
Нелогично надеяться на то, что время поможет решить проблему, но разве она не вправе хоть раз в жизни поступить нелогично? Она никогда не делала ничего подобного — во всяком случае с тех пор, как узнала, что носит ребенка Малкольма. Ей хотелось бежать или провалиться сквозь землю, а она повела себя холодно и прагматично: вышла замуж за человека, который был почти на шестьдесят лет старше.
При мысли о Томасе на глаза навернулись слезы, и Дафна сердито смахнула их тыльной стороной ладони. Она любила Томаса и была благодарна ему за все, что он для нее сделал. Он был так добр к ней, относился к ней как отец, хоть она и не знала такового, но Малкольм одним бесчестным и жестоким поступком сделал ее матерью, лишив шанса побыть любовницей или женой. До появления Хью она даже не думала ни о чем подобном, а если и думала, то определенно не сожалела об этом.
О, она понимала, что ее безрассудные, жалкие, смехотворные, непристойные чувства к Хью никогда ничем не закончатся, но впервые чувствовала себя живой, чувствовала себя женщиной. Лицо Дафны пылало от стыда при этом позорном признании, пусть и сделанном себе самой.
Ей нужно время, и другого способа заручиться им не существует.
Дафна зло покосилась на пакостное письмо. Малкольм был закоренелым игроком еще до того, как достиг зрелости. Наверное, он промотал все, что получил благодаря кратковременному браку с богатой юной наследницей откуда-то из центральных графств — затюканной девицей, которую Дафне несколько раз доводилось встречать в Истборне.
При одной мысли о том, чтобы выйти за Малкольма, к горлу подкатила тошнота. Как он мог быть настолько самонадеян, чтобы поверить, будто шантажом сможет вынудить ее выйти за насильника?
