вбегают его люди — молчаливые, быстрые, хорошо вооружённые. Пираты не успевают даже схватиться за кинжалы. Через мгновение Карлос оказывается рядом со старым врагом. Гийом замертво падает на пол, не издав ни звука.
— Увести остальных, — коротко бросает Карлос, и двое матросов подхватывают людей Гийома под руки.
Только тогда он поворачивается ко мне. Лицо его белее мела, а в глазах бушует такая ярость, что я невольно отступаю.
— Ты… — его голос дрожит от гнева. — Почему ушла не спросив? Ты же знаешь, как на островах опасно. Утром мне доложили, что шлюпки с дюжиной людей Гийома причалили у Чёрного мыса! Я шёл сказать тебе, но что же я увидел в спальне? — Карлос смотрит на меня прищурившись, и я вся сжимаюсь под его взглядом. — Ничего! Тебя и след простыл! Ты что, хотела оставить Лео без матери?
38 Глава
Вечер опускается на Мартинику мягко, будто не хочет тревожить остров лишним шумом. Солнце садится за горизонт, окрашивая море в густой алый цвет, и даже ветер, обычно резкий и упрямый, сегодня шепчет что-то ласковое, едва касаясь листвы. Я стою у окна в гостиной, глядя, как сумерки заполняют двор, и пальцы сами собой сжимают ткань платья. Я волнуюсь из-за предстоящей встречи.
Из коридора доносятся голоса, тяжёлые уверенные шаги и низкий, бархатный смех, от которого даже воздух будто становится плотнее. Карлос идёт первым, а за его спиной уверенной поступью чеканит плитку коридора высокий мужчина — седой, с благородной осанкой, в камзоле тёмно-бордового цвета, расшитом серебряной нитью. Его зелёные глаза, такие же, как у Карлоса, сразу приковывают взгляд. В них столько спокойствия и силы, что мне на мгновение становится легче дышать.
— Клариса, — Карлос чуть наклоняет голову, — позволь представить тебе маркиза Антуана Дюбуа де Сен-Жана, губернатора Мартиники и моего дядю.
Я приседаю в реверансе, стараясь не выдать, как дрожат колени.
— Для меня честь познакомиться с вами, месье Дюбуа.
Маркиз склоняет голову, но не формально, а так, словно признаёт во мне равную.
— Взаимно, мадам Клариса. И, прошу, без церемоний. Я столько слышал от Карлоса, что, кажется, уже знаю вас лучше, чем собственную племянницу, которой у меня никогда не было.
Карлос улыбается, и я впервые за вечер позволяю себе выдохнуть.
— Он преувеличивает, — тихо говорю я, но чувствую, как щёки покрываются румянцем.
— Нисколько, — спокойно возражает маркиз. — Он говорил о вашем мужестве. О том, как вы держитесь, когда другие бы сломались. И ещё… вы умеете слушать море.
Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с губернатором Мартиники.
— Он никогда не лжёт — шепчу я. — И говорит правду, какой бы горькой она ни была. Благодаря морю я всегда знала, что Карлос жив.
Маркиз кивает, будто услышал именно то, что хотел.
— Вот это мне в вас и нравится, — произносит он, и голос его звучит так, словно он не просто хвалит, а принимает меня в свой мир. — На Мартинике мы привыкли доверять ветру и волнам. Они никогда не подводят.
Мы переходим в гостиную, где слуги уже расставили лёгкие закуски, фрукты и вино в высоких бокалах. Губернатор садится, не торопясь, и сразу начинает рассказывать. О Мартинике он говорит как о живом существе — с любовью, терпением, и лёгкой грустью, будто знает, что остров требует слишком много.
— Здесь каждый камень помнит шторм, — говорит он, проводя пальцами по краю бокала. — А наши порты — это история о тех, кто не вернулся. Но именно поэтому мы делаем стены крепче, ставим пушки выше, а маяки зажигаем ярче. Мы не боимся моря и умеем с ним договариваться.
Маркиз рассказывает о планах новых фортификационных сооружений, о том, как хочет укрепить северное побережье, чтобы ни один пират не смог подойти к острову незамеченным. В его словах нет пафоса — только холодная, трезвая уверенность человека, который знает цену каждого решения.
— Я хочу, чтобы Мартиника стала неприступной, — говорит он. — Не из гордости, а из необходимости. Здесь живут люди, и их покой — моя обязанность.
Слушая его, я вдруг понимаю: маркиз Антуан Дюбуа де Сен-Жан не просто губернатор. Он ангел-хранитель острова. В этот момент мне хочется, чтобы Карлос стал таким же, принял эту тяжесть и нёс её с той же спокойной уверенностью.
Когда разговор переходит на более лёгкие темы — о садах, специях, и о том, как пахнет дождь на Мартинике, — маркиз вдруг замолкает, смотрит на нас с Карлосом и произносит:
— Вы уже давно стали семьёй. Я вижу это во взгляде Карлоса и в том, как вы молчите рядом с ним. Но для людей и закона нужно больше. Необходимо сыграть свадьбу. Официально... Учитывая все традиции... Пусть весь Карибский мир знает, что у крепости на Мартинике появилась хозяйка.
Сердце делает неловкий, тяжёлый удар. Карлос смотрит на меня, не отводя глаз, и в его взгляде нет ни давления, ни приказа — только вопрос.
— Если ты не хочешь, — тихо говорит он, — мы не будем спешить.
— Хочу, — отвечаю я, и мой голос звучит твёрдо. — Пусть люди знают: я здесь не в гостях, я часть острова.
Маркиз облегчённо улыбается, значит, для него это тоже важно.
Свадьба проходит на берегу, там, где песок ещё хранит тепло дня, а море дышит ровно и спокойно, будто само благословляет наш союз. Небо усыпано звёздами, и, кажется, весь мир замер, чтобы не спугнуть этот миг.
На мне простое белоснежное платье из тонкого льна — никакой вышивки, кружев и тяжёлых украшений. Оно лёгкое, почти невесомое, и стоит ветру коснуться ткани, я чувствую себя свободной, как никогда прежде. В волосах — ветка жасмина, которую мне принесла Марсела, и её аромат смешивается с солёным запахом моря.
Вокруг собираются люди: матросы, строители, слуги, рыбаки. Чернокожие работники, чьи предки попали сюда из Африки, поют. Их голоса звучат низко, мощно, будто поднимаются прямо из земли, из самой сути Мартиники. Мелодия простая, но в ней столько силы, что слёзы наворачиваются на глаза.
Они поют о море, о ветре, о доме, который нельзя предать. И когда их голоса сливаются в едином ритме, я вдруг чувствую, что эта песня — благословение для нас с Карлосом.
Танцуют все. Даже мой грозный муж, обычно такой сдержанный, выходит в круг и берёт меня за руку. Его пальцы тёплые, уверенные, и я позволяю ему вести, потому что знаю: с ним я не оступлюсь.
В какой-то момент я замираю, и перед глазами встаёт другая свадьба. Та, где на мне было
