Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
Сердце так и стиснуло от жалости к себе и к ней. Бедная, милая Палашенька…
Эх, ну почему, ну почему в тот первый свой день в Петербурге не послушался он доброго советчика, городового, который стоял на распутье его судьбы и указывал ему верную дорогу к дому Касьянова? Все сложилось бы иначе. Был бы сейчас счастлив тем, что дает ему жизнь… Зачем сначала пошел на набережную и увидел ее, звездочку? Далекую звездочку, до которой ему так хочется дотянуться, но возможно ли это? Неужто нет? Ах, если бы он наверняка знал, что нет, он бы и не мучился…
– Едут! Едет государь! – пронесся вдруг шум. Все вскочили на ноги, уставились на дорогу, по которой приближалось несколько нарядных колясок, полных разодетых с немыслимой пышностью мужчин и женщин.
– Кто же там? Кто там кто? – приговаривал Прохор Нилыч, мигом позабыв и о Грине, и о Палашеньке и с детским любопытством всматриваясь в лица нарядных господ, которые взошли на платформу. Поезд уже стоял наготове, а сейчас паровоз выпустил клуб пара и приветственно загудел.
– Вон тот высокий – это государь-император, – сказал знакомый стражник, подойдя. – Рядом с ним, в шляпе с пером, – это государыня Александра Федоровна. Вон в той карете великие княжны прибыли. А видите, кто помогает им сойти? Знаете, кто он? Да это ж сам геройский князь Барятинский! От ран недавно излечен, государь ему за доблесть приказал состоять при наследнике! Вот он руку подал великой княжне Марии Николаевне, а за ней сестра, Ольга Николаевна, идет. Она хоть младшая, но ростиком повыше…
Грине вдруг показалось, что его ударили по голове… ударили чем-то очень тяжелым, так что он перестал слышать, да и видеть тоже почти перестал, только одно светлое пятнышко не затянуло непроглядным мраком… это было лицо девушки, про которую стражник сказал: она, мол, великая княжна Мария Николаевна.
Какая там великая княжна?! Это ведь Маша, его Маша!
Ах, какой на ней наряд… да разве можно представить, что когда-то она носила синюю китайковую юбку и какую-то там кофтенку? Нет, просто сходство необыкновенное, это, конечно, не она! Не Маша! Его Маша – просто служанка какой-то барыни, а это… царская дочь!
И вдруг вспомнилось… тогда, на площади, около Исаакиевского собора, ему почудилось, он видел Машу. Да, она потом подтвердила догадку. Но отчего же он забыл о том, что видел ее не в простенькой кофтенке и юбке, а в дорогом наряде, видел сидящей в богатой коляске? Как можно было такое забыть? Разум у него помутился от этой любви.
Так в кого же он влюблен?! Неужто и правда… неужто она?!
Звезда далекая… недосягаемая…
Чудилось, сердце остановилось. Смотрел на нее, не отрывая взгляда. Прохор Нилыч дергал его за рукав – Гриня был недвижим, безгласен.
Тем временем царская семья прошла в вагоны. Народ весь подался ближе к рельсам – понесла толпа и Гриню.
Он не отводил глаз от окна, в котором виднелся тонкий профиль великой княжны. Вдруг она со смехом сказала что-то стоящему рядом военному – и, развязав на шее косынку, принялась махать в окошко, посылая в толпу свои чудесные улыбки и сияя голубыми глазами.
Гриня рванулся вперед… взгляды их встретились… непомерное изумление расширило глаза великой княжны. Ее пальцы разжались, косынка взвилась в воздух, полетела… десятки, сотни рук взметнулись поймать ее, но она, как почтовый голубь, несущий прощальное письмо, долетела до Грини и прильнула к его лицу.
Запах ее… это Машин запах, он узнал бы, даже не видя ее… значит, это была она…
Гриня стоял, зажмурясь, прижав к себе косынку.
– Повезло парню! – простонал кто-то завистливо.
– Нет, надо вернуть! – строго сказал стражник.
– Полно, дядя! – усмехнулся кряжистый мужик. – Что с возу упало, то пропало.
– Надо вернуть! – заспорил пожарный. – Знаешь, как у нас водится? Ни лоскута, ни корочки не тронь у погорелого, не то и сам загоришься и ограблен будешь.
– Так ведь тут никто не загорелся, – возразил мужик.
– Верни, слышь? – взял Гриню за плечо стражник. – Царевне надобно воротить. А то скажет – украли, мол, что за ворюги завелись в нашем народе? Дай сюда.
– Не дам! – крикнул Гриня как безумный и рванулся было прочь, но толпа его окружала слишком плотно, тут с места не сдвинешься.
Не убежал, шагу шагнуть не дали…
– Отдай, – донесся голос стражника. – Не то сейчас полицию позову! Тебе знаешь что будет за оскорбление ее высочества?! Отдай, не то… – Он выхватил свисток и поднес к губам.
– Отдай, парень! – увещевал пожарный.
– В острог захотел? В каторгу ведь упекут! Отдай! Или ты рехнулся?! – надсаживался стражник. – Вот я тебя сейчас повяжу!
– Да помилуй, Семен Семеныч, – льстивым, заискивающим голосом принялся уговаривать Прохор Нилыч. – Разве не понимаешь – парень никогда государя и их высочеств не видал… ополоумел от счастья… он же деревенщина, в моем доме живет, в моей лавке в Гостином сидельцем служит, он моей дочке жених…
– Неужто? – вытаращил глаза и сразу смягчился стражник. – Эх, повезло ж тебе, раззява! Нет, в самом деле жених ты Пелагеи Прохоровны?
Прохор Нилыч незаметно, но сильно ткнул Гриню в бок.
– В самом деле, – пробормотал Гриня, разжимая пальцы и отдавая стражнику косынку.
Раздался гудок – поезд тронулся, из паровозной трубы повалил дым. Царская семья отправилась в Павловск первым железнодорожным составом.
А люди осторожные, между прочим, оказались правы. Когда искры посыпались из паровозной трубы, ветром отнесло их в государев вагон, и на нескольких столах вспыхнули салфетки. Дамы подняли крик, но кавалеры – а в первую очередь князь Барятинский – проворно выбросили салфетки в окна, заслужив похвалу от императора за отвагу и смекалку. Дамы расцеловали храбрецов. Барятинскому досталось два поцелуя от великих княжон: от Олли и от Мэри.
А люди побойчее успели подобраться к насыпи, обгорелые салфетки подобрать и унести в свое хозяйство. Что с возу упало, то пропало!
* * *
– А скажите, князь, какой должна быть девушка, на которой вы захотели бы жениться? – спросила Мэри, осторожно протыкая кончиком зонтика большой кленовый лист.
Они шли по берегу Серебряного озера в Гатчине. Сизое марево подернуло его чистейшие воды. Деревья вокруг еще не все облетели, но все же в сплошной желтизне парка кое-где сквозили прозрачные аллеи голых деревьев, навевая тоску и заставляя зябко передергиваться: это был злорадный привет наступающей зимы.
Недавно закончились большие кавалерийские маневры. Мэри с детства любила их, любила все военное… еще бы, ведь она была дочерью своего отца, который, недолюбливая Грибоедова, полагал, что ему многое можно простить за одну только гениальную строфу:
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
