выслушивать ни расспросы, ни удивления, ни, что вероятнее всего, новые упрёки Быстровой.
Шаги за её спиной были лёгкими и уверенными, чуть скорее обычного светского темпа.
– Варвара Николаевна.
Она медленно обернулась.
Герман Обухов облачился в ту же меховую доху, в которой прибыл накануне. Он подошёл ближе, нарушая дистанцию, дозволенную даже для хороших знакомых.
– Вы невероятны, – признание будто вырвалось прямо из его сердца. – Страшно, опасно, ослепительно невероятны. Сегодня вы были подобны Фемиде с мечом и весами. Только живой и настоящей. И гораздо более чарующей в своей красоте.
Варя почувствовала, как по щекам разливается несвоевременный румянец. Она робко улыбнулась, стараясь, чтобы в её улыбке Обухов прочёл благодарность вместо неуместного кокетства.
– Спасибо, Герман Борисович. Но без вашей поддержки, помощи с полицией и вашего голоса сегодня я бы определённо не справилась. Спасибо, что оказались рядом.
Обухов не стал с ложной скромностью отрицать или преуменьшать свою роль. Вместо этого он осторожно взял её руку. Но не поднёс её к губам для поцелуя, а просто бережно заключил в свои тёплые ладони, словно проверяя, цела ли она, не пострадала ли в том водовороте, который сама же и создала.
– Я готов быть рядом с вами всегда, но боюсь, что здесь не место для подобных разговоров, – тихо сказал Герман, и его взгляд на секунду смущённо опустился на её руку в своих ладонях, а затем снова встретился с её глазами. – Отец уже в санях. Он велел передать вам, что вы девушка редкой силы духа и ясности ума. – Герман слегка зарделся. – И что его весьма радует мой вкус. А ещё добавил, что был бы счастлив видеть вас у нас в Петербурге в любое время.
В его словах, в этом лёгком румянце, в тёплом контакте рук Варя почувствовала нечто одновременно обнадёживающее и пугающее. Перед ней стоял не просто поклонник, но живое обещание чего-то большего. Тихой, солнечной и защищённой гавани, в которую можно было войти и навсегда забыть о бурях. От этой мысли у неё сладко сжалось сердце.
Однако Воронцова не позволила себе даже задуматься о подобных перспективах. Она была уверена: её путь будет другим. Он поведёт её сквозь туманы к неизвестным берегам, а вовсе не к уютным причалам.
Она мягко высвободила свою руку. Без попытки отвергнуть, а скорее, отложить эти размышления на более подходящее время.
– Передайте, пожалуйста, Борису Ивановичу мою глубочайшую благодарность за столь лестные слова, – произнесла она как можно мягче. – И за гостеприимство.
Герман не стал настаивать на продолжении беседы. Он лишь понимающе кивнул, словно читая её колебания.
– До Петербурга, Варвара Николаевна, – сказал он, не скрывая надежды. – Вы ведь позволите мне навестить вас при случае? Убедиться, что с вами всё в порядке?
Варя посмотрела на этого красивого, честного, благородного человека, который предлагал ей такой простой и вместе с тем сложный выбор. Мир без тайн. Или мир, состоящий из одних лишь секретов.
– Конечно, – ответила Воронцова совершенно честно, потому что она действительно хотела его видеть.
Герман поцеловал её руку на прощание, поклонился и покинул дом.
Когда дверь за ним закрылась, в прихожей показались Ирецкая и Венера. Обе усталые и бледные, они, кажется, не могли дождаться момента, когда покинут Озёрки. Втроём они вышли на улицу.
Воздух, что ещё утром был тяжёл от ноябрьской слякоти, к обеду преобразился. Казалось, погода никак не могла определиться между осенью и зимой. Температура упала. Тончайшая корочка льда сковала лужи у подъезда, и каждое прикосновение колеса к подмёрзшему крошеву отдавалось сухим, хрупким хрустом. Зима стучалась в двери, неумолимая и чистая. Готовая смыть следы грязной осенней драмы.
Варя поёжилась, запахивая на груди пуховый платок, который накинула поверх пальто. Дыхание рвалось изо рта кучерявыми облачками и таяло в стылом воздухе.
Те же три экипажа ожидали их. Девочки уже устроились внутри. Ни смеха, ни болтовни. Общее настроение было пропитано осознанием того, что праздник обернулся похоронами. Не только для Аглаи, но и для прежней, беззаботной жизни Венеры Голицыной.
Варя уже направилась к своей карете, когда Ирецкая вдруг сказала:
– Венера Михайловна, занимайте ваше место. Варвара Николаевна, задержитесь на секунду.
Марья Андреевна отошла в сторону, увлекая за собой Воронцову. Её строгая фигура в тёмном пальто и енотовой шапке чётко вырисовывалась на фоне бледного неба.
Воронцова внутренне приготовилась к очередной порции выговора.
Ирецкая обвела взглядом двор, убедившись, что никто сможет их услышать. Когда она вполголоса заговорила, в её тоне звучала более тревога, нежели открытое обвинение.
– Вы создали мне чрезвычайно трудную ситуацию, Варвара Николаевна. – Она выразительно округлила свои совиные глаза. – Мне предстоит найти крайне взвешенные слова перед начальством института, чтобы как-то оправдать ваше самовольное и публичное вмешательство в дело, которое вас прямо никак не касалось. И будьте уверены, Мария Фёдоровна, – она сделала едва заметную паузу, – тоже не оценит того невообразимого шума, который вы подняли в чужом аристократическом доме. Её Императорское Величество ценит тишину и деликатность.
Услышав имя Императрицы, произнесённое так легко и уверенно, Варя вздрогнула.
– Вы… – она прошептала, с трудом подбирая слова. – Вы знаете о поручении Её Величества? Как вы…
Ирецкая повернулась к ней. На её обычно непроницаемом, строгом лице появилось выражение, которого Варя никогда раньше не видела: лёгкая, загадочная, почти хитрая улыбка.
– Mon enfant[41], – прошептала Марья Андреевна, – а кого, по-вашему, вы считали тем надёжным доверенным лицом, которое порекомендовало вас в общество? Кто знает все характеры и таланты своих воспитанниц? И кто присматривал за вами всё это время, в конце концов?
Мир для Вари на мгновение остановил своё вращение, а потом перевернулся с ног на голову. В памяти загорались обрывки воспоминаний. Внезапная, необъяснимая доброта Ирецкой в прошлых передрягах. Её избирательная снисходительность к некоторым отлучкам и странным просьбам. Её острый, всё видящий взгляд, который всегда казался слишком понимающим для простой штатной надзирательницы.
Шок сменился неверием, а затем – волной горячей, почти болезненной благодарности и облегчения, которая смыла всю усталость. Она не одна. У неё есть покровитель в самих стенах Смольного, где каждый шаг был на виду. У неё есть наставница и… союзница.
– Марья Андреевна… – вырвалось у Вари.
Ирецкая выпрямилась, и с её лица мгновенно исчезла вся мягкость.
– Не злоупотребляйте вашим знанием. – Она назидательно воздела перст, как делала всегда, когда хотела подчеркнуть важность своих слов. – Я не должна пожалеть о сказанном, а вы обязаны научиться осторожности. А теперь – в карету, – произнесла она уже обычным, ровным тоном, но в её глазах ещё светился отсвет хитрой улыбки. – Вам предстоит написать очень
