подробный и очень честный отчёт. Обо всём. И будьте уверены, мы с вами ещё поговорим. Tout à fait[42].
Варя, всё ещё оглушённая открытием, лишь кивнула и направилась к экипажу. Она вскарабкалась на подножку и уселась на сиденье напротив Венеры, которая, уткнувшись лицом в воротник своей шубы, молча смотрела в окно. Рядом с ней, прижавшись в безмолвной поддержке, сидела Эмилия. Карета тронулась. Замёрзшие колёса с глухим, раздражающим хрустом проламывали ледяную корку на лужах, увозя смолянок прочь.
Глава 21
Спустя четыре дня после возвращения из Озёрок, Варвару Воронцову снова вызвали в «чайную контору» в часы вакаций[43]. Она старалась воспринять приглашение невозмутимо, но внутри всё сжалось от волнения. Здесь не пили чай по-дружески, а подавали его как формальность и неизбежный атрибут разговоров, после которых жизнь могла измениться необратимо.
Комната на верхнем этаже, по соседству с никому не нужным архивом, была островком законсервированной тишины. Окна не открывались даже летом. Воздух стоял неподвижно, насыщенный запахами нежилого пространства: пыльного бархата, старого воска для паркета и едва уловимого аромата дорогого китайского чая, которым пропахла каждая ниточка.
Вдоль стен выстроились строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре комнаты, под низко висящей люстрой с матовыми плафонами стоял массивный овальный стол. Его покрывала тяжёлая тёмно-бордовая скатерть, окантованная золочёной бахромой, выцветшая по краям от времени. Однако сегодня сервиз на нём отсутствовал, что намекало: разговор должен быть быстрым и значимым.
Варя на мгновение задержалась на пороге. Её взгляд скользнул по знакомым портретам императоров и императриц на стенах – династия Романовых взирала на неё со строгой беспристрастностью вечных судей. Она ожидала увидеть в комнате сухощавую фигуру пристава Шаврина и мысленно приготовилась к уточнению деталей для протокола или же долгожданному сообщению от самой Марии Фёдоровны.
Однако за столом Воронцову ожидал вовсе не усатый пристав.
Алексей Константинович Эскис сидел, откинувшись на спинку одного из жёстких венских стульев. Его руки были сложены перед собой на столешнице, пальцы сплетены. Он смотрел в окно, за которым медленно сгущались ранние зимние сумерки, и в его позе читалась не светская небрежность, а сосредоточенная собранность. Эскис показался ей глубоко озабоченным, встревоженным той внутренней утомительной тревогой, которая не позволяет расслабиться ни на минуту. Он создавал впечатление человека, ждущего тяжёлой, но необходимой хирургической операции, исход которой неясен.
Звук шагов заставил Алексея Константиновича повернуть голову. Его взгляд встретился с Вариным.
– Благодарю вас, что нашли время, Варвара Николаевна, – произнёс он, поднимаясь с места для вежливого приветствия. – Не скрою: мне было жизненно необходимо вас увидеть.
Варя растерялась на секунду, охваченная лёгким шоком и мгновенной настороженностью. Что ему нужно? Почему здесь он, а не Шаврин?
Мысли пронеслись вихрем, но Воронцова не позволила им отразиться на лице.
– Доброго вечера, Алексей Константинович. – Собравшись, она присела в реверансе и подошла к столу, принимая инстинктивно деловой, сдержанный вид. – Признаюсь, ваше появление меня заинтриговало.
Она села напротив, положив руки на коленях поверх белого форменного фартука, и приготовилась слушать. Эта встреча обещала пройти далеко от всех протоколов.
Эскис не предлагал выпить чаю и не начинал со светских любезностей. Он не сводил с Вари пристального взгляда, будто ища в её реакциях подтверждения чему-то очень важному.
– Не уверен, насколько глубоко вы осведомлены о том, что произошло минувшим летом, Варвара Николаевна, – начал он наконец.
Варя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, о чём он говорил. Все в институте знали. Это была негласная запретная тема. Как свежая рана, которую старались не тревожить.
– Ваша невеста, Татьяна, и две другие девушки скончались, пусть земля им будет пухом, – осторожно произнесла Воронцова, тщательно подбирая слова. – А Лизоньку… нашу Елизавету Фёдоровну, из института забрал отец и перевёл обучаться в другое место. – Она сделала небольшую паузу, глядя на Эскиса в ожидании взрывной, болезненной реакции. Но лицо его оставалось спокойным, лишь в уголках губ залегла жёсткая складка. – Говорили, что она более не могла здесь находиться после случившегося.
Брови Алексея Константиновича дрогнули.
– Такую версию Бельский предложил для Смольного? Что ж, очень на него похоже, – произнёс он тихо, с такой жёсткой интонацией, что становилось понятно: любая версия упомянутого человека для него – ложь. Эскис выжидающе посмотрел на Варю: – А что ещё вы слышали об этом деле, Варвара Николаевна? За стенами института, быть может? В городе? Всякое, наверное, болтают.
Варя замялась, опустив взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Распускать слухи она считала недостойным занятием.
– Я, Алексей Константинович, не склонна повторять вслух сплетни. Как ведь говорится? Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали[44]. Уважение, по моему мнению, строится именно на делах, а не на пустых пересудах. Болтать всякое можно…
– И всё же я настаиваю. – Эскис чуть подался вперёд. – Поверьте, меня нисколько не оскорбит ничего, что бы ни прозвучало из ваших уст.
– Ну, раз так… Говорили, – начала она неуверенно, – будто Елизавета Фёдоровна настолько тяжело переживает случившуюся трагедию, что её пришлось поместить… в специальное заведение. Для восстановления её душевного покоя. – Варя спешно подняла глаза, стараясь смягчить жестокость сказанного. – Но, полагаю, это лишь досужее злословие. Людям свойственно приукрашивать или додумывать самое страшное.
Эскис не ответил сразу. Он медленно отвёл взгляд в сторону, к сумеречному окну, и его жёсткий профиль в этот момент показался Варе выточенным из камня. Когда он заговорил снова, его голос потерял всю бесстрастность. В нём звучало что-то сломленное, очень личное и выстраданное.
– Увы, но это правда, Варвара Николаевна. Это вовсе не пустые сплетни.
Когда Эскис снова повернулся к ней, его взгляд стал невыносимо прямым, лишённым всякой защиты.
– Вы честная девушка. Даже поразительно жертвенная и готовая добиваться справедливости, как я мог заметить, любой ценой. – Он сделал паузу, словно взвешивая последствия. – Могу ли я довериться вам без страха? Без опасений, что озвученное мною выйдет за стены этой комнаты и как-то скажется на Елизавете? На её и без того шатком положении?
Варя решила, что это был не вопрос, а особая проверка на прочность. Последний шанс, который он давал ей и, возможно, самому себе. От звуков его голоса у Воронцовой вдруг похолодели пальцы. Она увидела перед собой не расчётливого интригана, за которого поначалу приняла Эскиса, а человека, стоящего на краю.
– Разумеется, Алексей Константинович, – ответила она без малейших колебаний. – Этот разговор останется между нами. Будьте спокойны.
Эскис слегка кивнул. Он откинулся на спинку стула, и его лицо на мгновение исказила гримаса усталой боли, которую
