он тут же взял под контроль.
– Всё дело в том, – начал он, – что недуг Елизаветы Фёдоровны куда глубже и старше, чем произошедшая летом трагедия. Ей давно следовало оказать помощь и квалифицированную заботу, коей она была лишена. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – Отрицание и пренебрежение очевидной проблемой – есть главная причина развития всякого заболевания. Не только телесного. Как врач, могу вам сказать, что любая болезнь начинается с малого. С крошечного звоночка, с первого недомогания, от которого проще отмахнуться, чем принять к сведению. – Его взгляд стал отстранённым. Эскис словно смотрел куда-то внутрь себя, созерцая всплывающие в памяти картины. – Но время – лучший лекарь и наиболее безжалостный палач. Оно исцеляет одно и позволяет другому разрастись изнутри, подобно невидимой гнили. Такой, что начинается с незаметного пятна. Сложнее всего распознать подобное пятнышко на человеческой психике. Она хрупка. Особенно в юном возрасте. Единственным неосторожным словом можно… – он запнулся, подбирая наиболее уместное выражение, – разрушить, уничтожить личность…
Он умолк, отвернувшись к окну.
Варя сидела неподвижно, стараясь не мешать размышлениям доктора и его тяжёлому рассказу.
– Так, к несчастью, случилось с Елизаветой, – наконец продолжил он. – Это привело к ужасающим последствиям, причина которых – жестокость, что повлекла за собой новую жестокость. Как закономерный, но чудовищный итог, Елизавета Фёдоровна попала в лечебницу. Но, увы, достойной помощи и любящей заботы она лишена. А у меня нет законных прав вмешаться. Её отец мне не позволит этого сделать никогда. Он уверен, что в той трагедии есть и моя вина, ведь это я распознал и озвучил душевный недуг его дочери. С каждым новым визитом в клинику я вижу, как она неотвратимо тает, хоть и старается всеми силами демонстрировать обратное. Играет роль выздоравливающей, беззаботной и жизнерадостной девушки. Для меня.
Последние слова он произнёс почти шёпотом, полным такой безнадёжной нежности и боли, что у Вари в горле встал ком. Картина, которую он обрисовал, была ужаснее любых сплетен. Прилежная, добрая и воспитанная Елизавета, с её задумчивой улыбкой, не просто переведена в другую школу. Она заточена в клинике для душевнобольных.
– Мне так жаль, Алексей Константинович, – севшим голосом прошептала Варя. При мысли о том, что милая Лизонька Бельская страдает в лечебнице с самого лета, ей стало дурно до головокружения. – Я правда ничего об этом не знала.
Воронцова виновато свела вместе брови. Теперь она видела перед собой не тёмную лошадку, не загадочного доктора со скрытыми мотивами, а страдающего человека, который нёс своё бремя в одиночестве.
– Вашей вины в этом нет, Варвара Николаевна, – Алексей Константинович вновь повернулся к ней. Рассеянным, бездумным жестом он попытался поправить неровно завязанный галстук, но, кажется, сделал только хуже и даже внимания не обратил. – Я – человек науки. Не фаталист и в судьбу не верю. Но я верю в людей, а ещё в то, что ничто не конец, кроме смерти. Нельзя опускать руки и отворачиваться, пока человек жив. Недуг, который носит в душе Елизавета, тяжек, опасен и разрушителен, но вовсе не неизлечим.
Это «не неизлечим» Эскис произнёс с такой твёрдой уверенностью, что Варя невольно выпрямилась. Алексей Константинович не озвучивал пустую надежду отчаявшегося человека. Он говорил о прогнозах врача, нашедшего выход там, где другие видели лишь горький финал.
– Я не просто верю в это, Варвара Николаевна, – он заговорил быстрее и живее, а в усталых глазах Воронцова заметила блеск. – Более того, я знаю, где ей могут помочь. Но не в тех стенах, где пахнет карболкой и отчаянием, а там, где медицина не карает, а действительно исцеляет и даёт шанс.
Он сделал паузу, будто собираясь с духом для самого важного.
– Благодаря поддержке и связям одного уважаемого человека, моего пациента и друга, Давида Леонидовича Гаркевича, я нашёл клинику в Швейцарии. Там работают специалисты, которые добиваются успехов именно в таких сложных случаях. Это не тюрьма и не богадельня. Там с человеком говорят, его слушают и лечат, а не запирают, чтобы он не мешал жить другим и не казался позорным клеймом на фамилии.
В словах Эскиса звучала такая непоколебимая убеждённость, что Варя просто не могла ему не поверить. Однако за этой картиной сразу же вырисовывалась непреодолимая стена, о которой Алексей Константинович заговорил далее.
– Но между Елизаветой и этой надеждой стоит её отец, – произнёс Эскис, и его лицо снова омрачилось. – Фёдор Павлович Бельский. Законный опекун. И он скорее умрёт, чем подпишет бумаги на вывоз дочери за границу, а уж тем более доверит её мне. Для него я – не врач, а живое напоминание о его собственной чудовищной ошибке, которую он так и не признал. Он ненавидит меня. И эта ненависть сильнее любви к Елизавете, от которой ему проще отгородиться, нежели помочь.
Варя молча кивнула. Она видела множество таких отцов. Репутация, гордость, самолюбие – всё это часто оказывалось дороже счастья собственных детей. Взять хотя бы князя Голицына и его отношения с Жоржем и Венерой в трагичной ситуации.
Эскис поднялся с места, словно не мог более усидеть смирно. Он прошёлся вдоль стола и остановился возле окна.
– Есть только одна сила в нашей империи, которая может сломить его волю, перешагнуть через амбиции и дать мне законное право быть рядом с Елизаветой, чтобы спасти её, – сказал он, обернувшись к Воронцовой вполоборота. – Покровительство Её Императорского Величества Государыни Марии Фёдоровны. Её личное высочайшее соизволение, данное в качестве главы Мариинского ведомства, в делах благотворения и попечения – закон. Для Бельского, да и для любого чиновника – это непререкаемая воля. Он не посмеет перечить. У него не найдётся для этого ни смелости, ни возможностей.
Он видел, как широко раскрылись глаза Воронцовой, но не дал ей вставить слово.
– Если Её Императорское Величество соизволит дать согласие на наш брак и, ввиду состояния здоровья невесты, назначит меня её официальным опекуном для сопровождения на лечение, Бельский будет бессилен. Он не посмеет перечить воле вдовствующей Императрицы. Никакой суд, никакие связи ему не помогут. Это наш единственный путь.
Он замолчал, дав ей осознать масштаб и безумие этой просьбы. А потом добавил с горькой улыбкой:
– И всё же главная ирония судьбы в том, что без вас, Варвара Николаевна, этот путь закрыт. У вас есть то, что может заинтересовать Её Императорское Величество. Я пришёл, чтобы просить не для себя, а для Елизаветы.
Вопрос Воронцовой прозвучал робко и неуместно в казённой тишине «чайной конторы»:
– Вы её любите, Алексей Константинович? – Она качнула головой. – Это ведь не какой-то врачебно-научный интерес, вызванный её недугом? Вы любите её… всю?
