Лицо молодой женщины словно бы окаменело.
– Сегодня Годашио и ее внучка Веннита – моя семья.
– Но ведь эти люди отняли вас у родной семьи! У вас ведь были отец и мать, верно?
Ход рассуждений молодой виандотки был ему непонятен. Тсорихиа помолчала немного, не сводя глаз с волос, которые все еще перебирали ее пальцы.
– Наверное, мне хотелось бы когда-нибудь повидать своих, – прошептала она, нервно поглядывая на кучку женщин. Тсорихиа знала, что Годашио не сводит с них глаз. – Но мне приходится мириться с тем, что я не могу изменить.
Она посмотрела на Александера своими темными глазами, и пальцы ее замерли на ране у него на затылке, которая успела зарубцеваться. С этого момента белый мужчина твердо знал, что в лице Тсорихиа обрел союзника.
* * *
Раны Александера постепенно заживали, но спал он по-прежнему плохо. Тсорихиа ухаживала за ним, опекала, утешала. Однажды она подарила ему красивую вещицу, которая, по поверьям индейцев, улавливала плохие сны. Она пояснила, подвешивая безделушку над его ложем: «Сны – это послания от духов, добрых или злых, и они либо питают нашу душу, либо терзают ее. Эта ловушка вам поможет. Она уловит плохие сны ночью, а когда наступит утро, первые лучи солнца их испепелят».
Скоро Александер уже не представлял себе жизни без молодой виандотки. Она с удовольствием рассказывала ему о правилах и обычаях в общине ирокезов – бремя, которое поначалу взяла на себя Годашио и которое очень скоро ей наскучило. Вдова сердилась на своего нового спутника жизни за то, что он все еще был не в состоянии ходить с другими мужчинами на охоту и она вынуждена была довольствоваться тем, что давали ей соплеменники. «Муж Годашио был хороший охотник. Она привыкла давать, а не брать». Александера же недовольство новой супруги нисколько не беспокоило. Он проводил вынужденный отдых с пользой – снова взялся за резьбу по дереву, и это занятие приносило ему огромное удовольствие.
Устроившись в своем уголке, он работал ножом и наблюдал за повседневной жизнью индейцев. Для него стало открытием, что женщины играют в племени куда более важную роль, чем белые женщины в европейском обществе. Их решения во многом были определяющими для общины, которая подразделялась на племена, затем – на фратрии[101] и, наконец, на кланы. Подобное же общественное устройство имели и кельтские племена, потомками которых были хайлендеры.
Тсорихиа объяснила Александеру, как у ирокезов принимаются общественно важные решения. Членами Большого совета могли быть только мужчины, но избирали сахемов, или вождей, которые в него входили, женщины – те, кого называли «матерями кланов». Так что волеизъявление их было не столь явным, но оттого не менее действенным.
Шли дни, жизнь протекала спокойно и приятно. И все же Александеру казалось, что время опутывает его невидимой паутиной, словно паук свою жертву. Он запрещал себе даже думать о том, чтобы остаться с индейцами навсегда и жить по их обычаям. В голове у него зрели планы побега, но каждый последующий с треском проваливался. Однако он твердо верил – шанс представится непременно…
Почувствовав, что молодая виандотка питает к нему чувства более глубокие, чем дружеское расположение, он решил попросить ее о помощи. Более того, он и сам был к Тсорихиа неравнодушен. Навязанная ему обстоятельствами супруга не отличалась внешней привлекательностью. Ложась с ней рядом, он представлял себе гибкое тело Тсорихиа, которая находилась совсем рядом, за тонкой кожаной перегородкой. В этих фантазиях он черпал столько страсти, что вдова не только была довольна, но и волчицей смотрела на любую женщину, которая подходила близко к Белому Волку, ее новому супругу. Ее ревность стала помехой для дальнейшего сближения с красавицей виандоткой и, следовательно, для осуществления задуманного побега.
Близился вечер. Серый свет проникал в «длинный дом» через входное отверстие, закрытое меховой занавесью, которую время от времени приподнимал ветер. Он дул с запада и к концу дня принес в деревню сильную метель. Постройка сотрясалась под ее ударами. По своему обыкновению, Годашио беседовала с другими женщинами своего клана, которые были заняты приготовлением сагамите[102]. Александер уже достаточно окреп, чтобы ходить на охоту, однако непогода вынуждала его к бездействию. Лежа на своей постели, он наблюдал за Тсорихиа. В свете лампы, заправленной медвежьим жиром, девушка стояла на коленях и скребла лосиную шкуру. Какое-то время он забавлялся, пытаясь определить ее возраст. «Сколько же ей может быть лет? Двадцать? Ну уж никак не меньше шестнадцати!» – сказал он себе. На круглом личике девушки было несколько татуировок: по три кружка под каждой скулой и три вертикальные черты – на подбородке. В отличие от мужчин местные женщины очень редко носили татуировки на лице или на теле.
Виандотка сосредоточилась на работе, ибо она требовала точности – нож мог легко повредить шкурку. Через какое-то время она отложила нож, поставила себе на колени берестяную плошку, окунула в нее пальцы и стала натирать густой смесью кожу, на которой все еще оставались волоски. Руки ее работали быстро и споро.
Девушка не сразу заметила, что белый мужчина наблюдает за ней. Когда она наконец подняла глаза, их взгляды встретились. Покосившись на Годашио, которая даже не смотрела в их сторону, Александер встал, подошел к девушке и сел рядом с ней, по-портновски поджав ноги.
– Можно я попробую? – спросил он, указывая на шкуру.
– Это женская работа, – ответила она, покачав головой. – Она не для вас. Белый Волк – охотник. Он принесет хорошие шкуры, а я их вычищу.
Она взяла скребок и вернулась к работе, предоставив ему любоваться своим точеным профилем.
– Чем ты поливаешь мех?
– Это оленьи мозги, смешанные с золой.
От Александера не укрылось, что методы обработки шкур, применяемые американскими индейцами, очень отличаются от тех, что были в ходу у него на родине. Скребком со шкурки счищали волосяной покров, а затем следовала длительная обработка, и она становилась мягкой. После этого ее подолгу окуривали дымом, чтобы сделать водонепроницаемой. Качество обработанных кож было великолепным. Они отличались несравненной пластичностью, пропускали к телу воздух и задерживали воду, и при этом их можно было мыть. Изделия европейских кожевников, наоборот, были грубыми и, намокая, быстро приходили в негодность.
В отличие от бледнолицых трапперов, которые охотились исключительно ради меха, ирокезы использовали животное, которое убивали, целиком. Мех и кожа шли на одежду (индейцы делали в том числе и грубую сыромятную кожу, из которой изготовляли пояса, ножны, подошвы для мокасин и другие предметы). Из мяса, которое не было съедено сразу, производился пеммикан. Из копыт – инструменты и украшения, а также путем варки извлекалось вещество, которое шло на клей и пропитку для сыромятных кож. Кишки тщательно мыли, растягивали, просушивали и смазывали жиром, получая некое подобие ниток. Ничего не пропадало даром, даже экскременты – ими растапливали костер. Мех, который Тсорихиа сейчас счищала с кожи, подлежал окраске и использованию при вышивании одежды, наряду с обработанными до мягкости иглами дикобраза.
