остальных членов императорской семьи. В её гордой осанке читалось достоинство, а в поджатых пухлых губах — немой вызов. Он хотел услышать её имя из её же уст. Но по этикету его должна была произнести старшая фрейлина:
— Ли Юн. Дочь императора, рождённая от наложницы рода Цзя. Выдана в жёны хану Баянчуру, по воле Небес и ради мира.
«Дочь наложницы.» Он едва уловимо вздрогнул. Эти слова задели глубже, чем он ожидал. Внутри защемило. Его собственная мать тоже была трофеем. Её взяли в налёте на тохарский караван — в районе Кучи, где её народ ещё пытался торговать и держаться за остатки своих земель. Красивая, с мягким акцентом и непокорным взглядом, Ашина была слишком чуждой для уйгуров. Тонкая и молчаливая. Тохарка была вещью, доставшейся Кагану как трофей. Она так и жила в ставке — без статуса, без права голоса, без покровителей. Украшение, к которому никто не относился как к человеку.
Когда она родила сына, Каган потерял к ней интерес. Женская зависть, слухи, напряжение среди уйгуров, которые ненавидели тохаров — всё это стало поводом избавиться от неё. Ашину и Баянчура отправили подальше с глаз долой: в юртный лагерь на краю каганата, где они жили среди охотников и сезонных перегонщиков. Там она и воспитывала Баянчура, ведя тихую, размеренную жизнь.
И у неё не было защитников. Кроме него. Её маленького сына. Мальчишки восьми лет. Слишком маленький, чтобы понимать всю мерзость мира — но уже достаточно взрослый, чтобы знать запах страха. И понять главное: они были — никем. За них никто не заступится. Никто не придёт на помощь. У них нет рода, за них не будет мстить клан. И потому у неё был только он. А у него — только она.
Он помнил тот день так, будто это случилось вчера.
Мать разрешила ему поужинать с охотниками, послушать рассказы. Он сидел у костра, вырезая из дерева фигурку жеребёнка. Остриё охотничего ножа осторожно скользило по сучковатой поверхности — он уже выточил спину и шею, оставалось только довести до ума ноги. Он хотел подарить эту игрушку матери. Она всегда смотрела на его работу с тихой, светлой улыбкой.
Пламя потрескивало, охотники спорили о зимнем пути. И тут — женские крики. Затем — гомон и встревоженные голоса у юрты. Несколько женщин выскочили, размахивая руками и что-то объясняя. Мальчик поднял голову, осматриваясь вокруг, но матери не было видно среди женщин.
— Там… к ней… — услышал он обрывок фразы и вскочил.
Он посмотрел на охотников. Те обернулись, переглянулись… но не двинулись с места. Кто-то отвёл взгляд, кто-то снова смотрел в огонь. Кто-то даже поднялся, но потом пожал плечами и опустился обратно.
— Её дело, — буркнул один.
— Наложница — пускай сама разбирается, — отрезал второй.
Баянчур не слушал, он уже бежал в сторону юрты. Сердце бухало в груди. Заскочил внутрь. Мгновенно. Увидел. Пьяный воин из клана тэлэ. Тяжёлый, с шеей, как у быка, и руками, как дубовые столбы юрты, навалился на мать, рвал её одежду, мял грудь, прижимал к земляному полу. Она не кричала. Только дергалась и стонала.
— Молчи, бывшая наложница! — рычал он. — Ты не имеешь права говорить «нет»!
Он прошипел ей на ухо, сдавив запястья:
— Вякнешь — я вырежу твоего щенка, и никто даже не заметит. Всё равно он — ничей.
И мальчик вдруг понял, почему мама не кричала. Только дергалась и стонала. Сжимала зубы, но молчала. Ради него. Ради сына. Единственного, кто у неё был.
Оглядевшись вокруг в поисках оружия, Баянчур вдруг осознал, что до сих пор сжимает в руке свой охотничий нож, с которым сидел у костра. Тот самый, что подарил ему старый тюмен — бывший лучник, учивший его снимать шкуры и ставить петли, когда мальчику едва исполнилось пять.
И он начал подкрадываться — как зверёныш. Тихо. Со спины. Вспомнил — бить надо сзади. Под колени. Где сухожилия.
Первый удар — по сухожилию под левым коленом. Второй — под правым. Воин взвыл, откатился, схватившись за ноги. Мать подхватилась, отпрянула в сторону — воин не успел её схватить, но успел ухватить мальчишку за плечо тяжёлой, окровавленной рукой. Рявкнул, зашипел от боли. Рванул его вниз, к себе, сжав горло. Баянчур не удержался — упал на колени. Он задыхался, в глазах потемнело, но пальцы вцепились в рукоять ножа. Двумя руками — как учили. Рывок вперёд. Удар в глазницу. Навалившись всем телом. Лезвие вошло с хрустом. Обломилось. Рука воина соскользнула с его плеча. Он замер. Застыл. Мальчик остался сидеть на нём — весь в крови. Не плакал. Только тяжело дышал, сжимая в ладонях обломанную рукоять.
На мать не смотрел — боялся увидеть, что опоздал.
Когда прибежали другие женщины, он уже сидел рядом с трупом. Молча. С глазами, в которых была пустота. Потом пришли мужчины. Его не били. Только молча увели. И бросили в яму — ждать старших. Он знал: за убийство взрослого воина — пусть даже пьяного — не прощают. Он знал, чем это грозит: поркой. Изгнанием. Может, даже смертью. Он только надеялся, что мать пощадят.
Приехал Кюль-Барыс — советник Кагана. Молодой, суровый, с холодными пронзительными глазами. Он зашёл в шатёр. Осмотрел тело, которое уже накрыли старым ковром. Помолчал. Велел привести мальчика.
Баянчура ввели — грязного, окровавленного. Он смотрел прямо перед собой. Он не дрожал. Не просил пощады. Только губы были плотно сжаты. Кюль-Барыс молчал, пока не выгнал всех из шатра. Потом подошёл к мальчику, сел перед ним на корточки. Посмотрел в упор. А потом сказал то, что Баянчур запомнил на всю жизнь:
— Ты — сын Кагана. Не забывай. Никто не смеет тронуть тебя без последствий.
С того дня многое изменилось. Мать перевели на лёгкую работу. Ей выделили отдельный шатёр. Дали приданое — как положено женщине, готовой выйти замуж. Но она не вышла. А через год умерла. Тихо. Незаметно. Так и не став ничьей женой.
Сначала появился сухой кашель по вечерам. Потом — слабость, жар. Она всё ещё улыбалась сыну, гладила его по голове, варила травы, кипятила воду. Но по утрам уже не вставала, чтобы проводить его на охоту. Щёки впали, губы побелели, движения стали вялыми.
Он не знал, как называлась эта болезнь. Только знал: мать тает — день за днём, как иней под весенним солнцем. Даже отун — старая целительница, что лечила воинов и принимала роды в степи, — не смогла помочь. Приходила, прикладывала ладони, заваривала горькие корни, обкуривала шатёр
